Нетрудно найти недостатки у первого реального опыта русского конституционализма, достаточно вспомнить изменение избирательной системы в июне 1907 г. — акцию, определённо нарушавшую Основные законы. Но всё же этот эксцесс не уничтожил само народное представительство и разделение властей, страна не вернулась в недавнее прошлое. Оценка «думской монархии» — это выбор между «стакан наполовину полон» и «стакан наполовину пуст» и во многом зависит от политических взглядов самого оценивающего. Автор этих строк предпочитает в данном случае «оптимистическую» оптику и согласен с В. В. Леонтовичем, что «Манифест 17 октября и Основные Законы 23 апреля 1906 г., действительно, создали новый строй»[639]. Современный исследователь считает, что «Россия после Первой революции сразу оказалась на „среднеевропейском“ уровне по формальному распространению политических прав»[640]. Уместно здесь сослаться на мнение главного «русофоба» американской славистики: «С позиций высокоразвитых промышленных демократий русская конституция оставляла желать много лучшего. Но на фоне собственного прошлого России, в сопоставлении с пятью веками самодержавия, уложения 1906 г., конечно, знаменовали собой гигантский шаг в направлении демократического правления. Впервые правительство позволило выборным представителям народа участвовать в законотворчестве, обсуждать государственный бюджет, критиковать существующий строй и призывать к ответу министров… Такого объёма гражданских прав и свобод российская история ещё не знала»[641].

Но если в том, что политический строй России после 17 октября 1905 г. действительно стал новым этапом в её истории, трудно сомневаться, то вопрос о степени его прочности, а следовательно, и органичности для русской цивилизации вряд ли подлежит однозначному решению. Невозможно сказать с полной уверенностью: дескать, не ввяжись империя в мировую бойню — не рухнула бы и «думская монархия». Но нельзя и утверждать, что раз последняя не выдержала испытания войной, то, значит, была обречена изначально. Новая система находилась в состоянии становления, она ещё не «отвердела» и потому, конечно же, была крайне уязвима. Не зря Столыпин твердил о необходимости двадцати лет покоя. Весьма благожелательный к нашему Отечеству А. Леруа-Болье в 1907 г. полагал, что России потребуется не менее пятидесяти лет и двух-трёх поколений для окончательного перехода от абсолютизма к стабильному конституционному правлению. А «думской монархии» спокойных лет история отмерила совсем немного — в 1906–1907 гг. ещё продолжались взрывы революции, в 1914–1917-м шла война. Главное же, слишком много оставалось вполне жизнеспособных элементов старого порядка, что неудивительно — он безраздельно господствовал столетиями. И самым значимым таким элементом был сам император.