– Мы почти приехали, – бормочет она.

Я не двигаюсь, пока поезд медленно тащится вперед. В поле зрения появляется платформа. Поезд останавливается, и Жозефина одной рукой подхватывает наш маленький чемодан, а другой берет меня за руку.

– Идем, мама.

Но я цепенею, не в силах пошевелиться. Париж. Слишком много воспоминаний. Это приводит меня в ужас.

Жозефина ставит чемодан на пол и садится рядом со мной. Она обнимает меня за плечи и подбадривает:

– Все будет хорошо.

Затуманенными глазами я смотрю на свою прекрасную, чуткую дочь и знаю, что с Жозефиной рядом готова встретиться лицом к лицу с воспоминаниями. Я целую ее в щеку.

– Идем, – говорю я. – Посмотрим Париж.

Мы выходим из поезда, и я как будто ступаю в другой мир. Это не тот Париж, который я помню. На перроне толчея и суматоха; люди болтают, кричат, смеются. Исчезли зловещие мундиры, черные сапоги, полуголодные, окаменевшие граждане. Я замираю на мгновение, впитывая энергию, радость, свободу, и удивляюсь, как это могло произойти. Как такое возможно?

– Элиз! – кричит кто-то. Изабель подбегает к нам, обнимает меня, потом Жозефину. – Я так рада, что вы приехали!

Мы идем пешком через Люксембургский сад, по обсаженным деревьями аллеям; листья переливаются всеми оттенками, от рубиново-красных до рыжих и бурых. Я предлагаю присесть на скамейку возле идеально подстриженного газона, где однажды я сбила ногой ту табличку. Я смотрю на пустое пространство, вспоминая Эллен.

Я поднимаю глаза, почти ожидая увидеть нацистских солдат, но вокруг резвятся дети, убегая от своих матерей, и беззаботно прогуливаются парочки. Снова закрывая глаза, я откидываюсь на спинку скамейки и вдыхаю теплый запах осени, которым меня ласкает легкий ветерок.

Изабель берет меня за руку, а я беру за руку Жозефину, и вместе мы молча идем через сад к нашей старой квартире. Когда мы пересекаем площадь Сен-Сюльпис, я чувствую, как учащается пульс и становится трудно дышать. Мы поворачиваем за угол на нашу маленькую улочку. Я замираю. Железная балюстрада все еще на месте. Крепко зажмуриваясь, я пытаюсь блокировать воспоминания о том, как меня стаскивали вниз, как я ударилась о землю, как боль пронзила локоть; хочу заглушить истошные крики, пение…

Стоп! Я мотаю головой, как будто могу вытряхнуть память!

Жозефина смотрит на меня с беспокойством.

– Ты такая бледная, мама.

Я киваю, глядя на массивную парадную дверь бордового цвета. Ничего не изменилось. И все изменилось. Изабель толкает дверь, и мы заходим в подъезд. На одном из почтовых ящиков наша фамилия – Шевалье. Я представляю себе, как мой отец своим маленьким ключиком открывает его, вынимает все письма, присланные мне, и прячет подальше.