Себастьян возвращается один; он не знает, где Жозефина, но говорит, что она, наверное, хочет немного побыть наедине с собой. Я вижу, что он беспокоится за нее, и стараюсь убедить, что ей еще со многим нужно смириться, многое обдумать, и уединение пойдет ей на пользу.

– Сегодня такой прекрасный день. Давай устроим пикник. – Идея возникает у меня спонтанно, но это именно то, чего мне хочется. – Можем сделать это на пляже, – добавляю я.

Морщины его беспокойства тают в улыбке. И передо мной снова тот молодой человек, которого я знала девятнадцать лет назад.

– Замечательная идея. – Он обнимает меня за плечи, как будто мы пара, как любая другая. Мы вместе идем по местным магазинчикам – в boulangerie за багетом и тарталетками, в fromagerie[138] за идеально созревшим камамбером. Остается заглянуть только в épicerie[139]. Выбор вина у них небольшой.

– Что за вино мы пили на пикнике в отеле? – спрашиваю я Себастьяна.

Он выглядит озадаченным и колеблется, прежде чем ответить.

– «Шато Марго». – Он улыбается.

– Нам надо купить бутылку урожая 1944 года, – говорю я.

– Ну, тогда уж 1939 года. Именно такое вино мы пили.

– Не слишком старое?

– Нет, но надо уточнить.

Как выясняется, у них действительно имеется бутылка такого вина, но по абсурдной цене. И все равно Себастьян хочет ее купить. Я пытаюсь остановить его, но он неумолим.

– Нет, это вино бесценно.

Мы возвращаемся домой с нашими припасами.

– Разве это не удивительно, – говорит он по дороге, – как сильно все может измениться за восемнадцать лет? Мы можем покупать все, что захотим, ходить, куда нам хочется, питаться тем, что нам нравится.

Любить, кого мы хотим, вертится у меня на языке, но, конечно же, я помалкиваю. Это единственная свобода, которой мы лишены. Я хочу прижимать его к себе, ерошить его волосы, чувствовать, как он растворяется во мне, каждую ночь забираться с ним в одну постель, но ничего из этого не могу.