– Ну сделайте хоть что-нибудь! – закричала Лидия.

– Да что сделаешь, девушка? У нее уже мозг мертвый.

– Сделайте хоть что-нибудь!

Калаутов встал, подошел к врачу, долго с ним о чем-то говорил вполголоса.

– Лидочка, – сказал, вернувшись. – Все делают. Все, что можно.

– Да. Спасибо, – прошептала она.

Он и сам сделал все, что можно. Перевел в частную больницу, оплатил все это – страшно было подумать, какую сумму угрохал. И теперь мать не одна была в реанимации, они сидели рядом. А попробуй добейся этого в государственной клинике…

– Лидочка, – Калаутов осторожно тронул ее за локоть. – Мама в тот вечер читала письмо… Она сказала, что оно связано с твоей работой.

– Моей работой, – опустошенно повторила Лидия. – Вряд ли.

– Вот это письмо, – он достал из кармана желтый лист. – Ты потом почитай. Может, оно тебе пригодится?

Калаутов впервые в жизни заботился о ком-то. Это было новое ощущение, приятное. Он теперь и не понимал, почему так бежал всю жизнь от заботы о близких. Он думал, это вериги, лишающие сил, оказалось, это, наоборот, похоже на силу. Он держал за кончик ускользающую нить и даже жалел, что она ускользает. Калаутов платил за частную клинику, доплачивал медсестрам и врачам, давал Лидии деньги на такси и продукты, но неизрасходованная забота стремилась излиться более широким потоком. Времени оставалось мало, и любые хлопоты казались недостаточными. «Вот почему несколько недель с Верой так потрясли меня, – подумал он вдруг. – Сами по себе они были обычными. И она обычная женщина. Хорошая, но обычная. Необычно то, что я перестал бояться привязанности».

Калаутов не жалел, что это пришло слишком поздно: оно пришло вовремя. В молодости он мог бы и испугаться. Все-таки он был нежный человек. Рожденный из голода, тихий, как дыхание. Уходящий от любых бурь – колобок со шпинатом. У Веркиной кровати ему стало ясно, что вериги, лишающие сил, он бы еще вынес. Но вот сила сильного человека была слишком тяжела. Теперь же пугаться было нечего: его привязанности оставалось немного времени. Она не была способна опустошить и измучить. Милый излишек, тонкой струйкой уходящий в небо – к его остальным привязанностям, умершим в первый месяц его жизни.

– Ты когда успокоишься, почитай, – повторил он. – У тебя что за работа, Лидочка? Может, я помогу? У меня много таких бумаг, мы их вместе разберем. Давай на выходные поедем ко мне? Если твоя работа связана с наукой, в городе тебе не место. Ты пишешь диссертацию, я угадал?

Она бессмысленно смотрела на желтую ненужную бумагу. Потом в ее взгляде мелькнула тень интереса.