– Жухвицкий, – произнесла она. – Это не с работой связано. Это у нас такие книги были… Мы их отвезли на дачу. Они там на чердаке.

– Тише! Не надо про дачу.

– Да пусть говорит, – махнула рукой медсестра. – Все равно она не слышит.

Но Верка слышала.

На Луне Веркиными ушами стала кожа, она теперь очень хорошо слышала. Собственно, она слышала все, что происходило на Земле.

Трудно было понять, каким органом она теперь видела, но орган это был такой… Такой… Ранее не задействованный, это уж точно, потому что ничего, равного ему по мощи, в земном ее теле не было. Она подумала, что так у новорожденного разлипаются легкие: доселе неощутимые, но отныне питающие жизнь. И прекращающие биение крови в пуповине.

Этим новым органом она видела все сразу.

Если задействовать ее недавние формулировки, которые она по природной своей скромности приписала Павлу Штальману, но которые принадлежали ей, как и большинство других философских теорий ее первого любовника, то можно сказать, что она видела все загадки и разгадки, спрятанные на темных людских чердаках. Ей вдруг стало окончательно ясно, что все времена и предметы существуют здесь, сейчас и всегда, а еще – для подстраховки – в наших головах, и нам кажется, что это не так, лишь по той причине, по какой человек, открывающий коробку с паззлом, наивно думает, что картины еще нет.

Хотя картина, разумеется, лежит в коробке и даже висит на стене его воображения.

Видела она и тот чердак, что так сильно волновал ее еще пару дней назад. Книги Жухвицкого лежали в углу, никем не потревоженные.

Она смотрела на стопку, от которой расходились в стороны бесконечные лучи. Словно строгие анкеты, они уводили к авторам, их дедам и прадедам, к хозяевам, их дедам и прадедам, и среди хозяев она увидела Жухвицкого, он оказался вовсе не благородной внешности, как можно было предположить по его имени и фамилии, а маленьким толстым белобрысым стариком, прямо на ее глазах превращающимся в белобрысого карапуза, а затем уходящим в теплую влажную тьму. Это было очень утомительно – наблюдать все это, и она постаралась увидеть тетрадь.

Она ее увидела. Тетрадь лежала в одной из книг. В ней было три запретных слова, только три. Но и остальные слова из этой тетради лучше было не произносить. Они не убивали, но их произнесение лишало человека сил, как, например, слова: «Я не достоин чуда». И она хмыкнула, потому что ей-то казалось, что код должен состоять из правильных слов, а он состоял из неправильных, и главное в лекциях было не их содержание, а запрет на их повторение. И Верка подумала, что если дочь поедет на бывшую дачу, извинится и скажет, что хотела бы забрать одну маленькую старую тетрадь, оставшуюся от дедушки – такой известный врач, ставил сердца первым лицам государства – милый старик, фронтовые воспоминания… Впрочем, чего уж греха таить, видела Верка и то, поедет ее дочь или не поедет, и как сложится ее жизнь, и пойдут ли у Верки внуки, морды сопливые и круглые…