Цель дальнейшего повествования состоит в том, чтобы передать на основе свидетельств современников ощущение катастрофы, которое смерть Александра I вызвала у отдельных дворян, и смятение, созданное в центре Санкт-Петербурга восстанием 14 декабря, а также показать, как очевидцы изо всех сил пытались понять то, что наблюдали[918].

Если, например, судить по реакции генерала С. И. Маевского на смерть царя, то он явно был среди тех, кто поклонялся Александру I. Находясь со своим полком в одной из российских военных колоний, он получил известие из письма, переданного ему фельдъегерем. Он вспомнил, как открывал конверт с черной печатью: «Увы! Вижу, что, действительно, нет уже на свете лучшего из смертных — государя, украшавшего век наш и озарявшего оный своими добродетелями». Согласно Маевскому, он был не одинок в своем горе: «Через десять минут, вопль народа и рыдание наполнили эхом целый город и казармы. Я думал, что я не переживу этого несчастья»[919].

Славянофил и сторонник отмены крепостного права А. И. Кошелев был в Москве, когда узнал о смерти Александра I и последовавшем за этим династическом хаосе. Слухи из Санкт-Петербурга вызвали нарастающий ажиотаж, заставив многих поверить в то, что «для России уже наступал великий 1789 год». Он напомнил, что присяга была принесена Константину в Москве в начале декабря и что «целые десять дней» издавались указы от его имени и подавались просьбы на его имя[920]. Даже член известной либеральной семьи А. И. Тургенев записал в дневнике от 6 декабря, когда находился в Париже, свою чрезвычайно эмоциональную реакцию на смерть Александра I, о которой он прочел в Les Débats: «Россия! И надежды твоей не стало! Забываю его политику — помню и люблю человека». Тургенев много места уделяет излиянию печали, что вполне соответствует эпохе романтизма: «В сердце моем бьется к нему чувство привязанности, которое таилось в последние годы его жизни и открывалось только в некоторые минуты, читая иногда решение советское, где обнажалась душа его, близкая к справедливости и к милосердию. <…> Теперь смерть примиряет и либералов с Александром-человеком; вспомнят его — память его не с шумом погибнет, но в сердцах народа сохранится». Тургенев настаивал на том, что Александр I заслужил благодарность за его попытку освободить крепостных в прибалтийских провинциях, даже несмотря на то что 14 миллионов он оставил «в рабстве». На следующий день мысли о судьбе России напомнили Тургеневу удачный куплет из второй песни поэмы «Паломничество Чайльд-Гарольда» Байрона (1812), он записал в дневнике: «О Греция! Восстань же на борьбу! Раб должен сам добыть себе свободу! Ты цепи обновишь, но не судьбу. Иль кровью смыть позор, иль быть рабом рабу!»[921]