Именно сквозь призму этого мифа просвечивает тайна судьбы Евгении Герцык, то неповторимое и нетривиальное, что не сводится к умозрительной схеме борьбы двух воль. Ее языческая «царственность» уже содержит в себе семя христианства – власть над инстинктами, дающую «царственную ясность духа», власть над собой. Но к власти над другим – греховному «любоначалию» – Евгения по самой своей природе неспособна. Переводчица «Воли к власти» Ницше, она с отчаянием вопрошает: «Боже, где найти любовь к власти?» – ибо осознает, что в нежелании нести «бремя власти» – одна из тонких причин ее любовного фиаско[760]. Жизнь, тем не менее, многократно предоставляла Евгении возможность проявить – в сфере аффектов – власть над избранником: «Боже мой. Как просто я его люблю», – сознавалась она, уступив «жадным, тяжелым ласкам» мистагога, спровоцированным ревностью (на горизонте судьбы Евгении появился Бердяев)[761]. Поведение Иванова по отношению к Евгении было двусмысленным, что поддерживалось его собственной внутренней раздвоенностью. Гостя в Судаке у сестер Герцык, он не мог оторваться от «духа Лидии», чувство близости которой усиливалось благодаря присутствию рядом ее «иконы» – Веры. Именно в Крыму Иванов получил портрет Зиновьевой работы Маргариты Сабашниковой (сама художница тогда жила за границей). Вместе с тем Иванов позволял себе говорить и Евгении о любви к ней – но наталкивался на ее неожиданный отпор. «Я не понимаю, что вам нужно. Вы любите человека, который вам отвечает»[762], – сказал он ей однажды. Быть может, в данной реплике (а также вообще в ивановской позиции) Евгению коробило, что тот, кого она считала своим суженым и «могучим рыцарем», сам выбрал для себя роль «отвечающего», тогда как по всем «до-психологическим» законам бытия «отвечать» должна была как раз она. По сути, Иванов попирал в Евгении то «достоинство женщины», которое проблематизировал как теоретик и которое так ценил в Зиновьевой. В реакции оскорбленной Евгении слышна верная оценка ситуации: чувство к ней Иванова случайно и элементарно, «для выявления и разрешения тайны его бытия» в нем нет нужды. «Я не хочу ему лишнего, не хочу ему себя»: в сладостной жертве Евгении – лишь констатация действительного факта[763]. Психологический (столь презираемый ею) пласт их «романа» вполне прозрачен для нее: «Есть между нами духовное влечение, нужда друг в друге, и бывает – физическая, нежная чувственность. Но нет стремления друг к другу, то есть у него ко мне, в сфере астральной, следовательно, объединяющей то и другое в самой жизненной области. Не знаю, позволено ли таким сблизиться, но если даже да, то все равно любовь физическая не сотворит нам для духа ничего нового – мы останемся теми же близко и рядом стоящими в духе, но не встретившимися чудесно. Недостает в любви этой того, что заставило бы его сказать мне: ты мне жизнь! Страстная душа его никогда не обратится ко мне…»[764] В Судаке Евгении становится ясно: она не сможет заменить Иванову Зиновьеву, им не суждено «вместе запылать простым огнем вверх»…[765]