Евгения была убеждена в реализме и истинности своих созерцаний: нередко возобновлявшееся приобщение к «Раю» не могло быть надуманным, иллюзорно-психологичным. Но ей, сверх того, хотелось считать эти переживания церковными, святыми, почти что традиционными. Для обоснования этого она привлекает представление о Евхаристии: действительно, в главном церковном таинстве предваряется Рай – актуализируется Церковь как единство людей с Богом и друг с другом, происходит обо́жение творения, мир раскрывается в своем софийном существе. «Только одно растет духовное – вера в Евхаристию. Прав был Вячеслав, когда сказал, что везде евхаристия»: вот только «Евхаристия» Евгении внехрамовая, индивидуальная, – в ней она – «священница», действительно высочайшим достоинством незаслуженно облеченная. Однако история мистики подобные случаи знает. К сожалению, Евгения привязывает к своим созерцаниям «Вячеслава» с его темной сексуальной мистикой, путающего, как зло острил Белый, с евхаристией половой акт. Тем не менее, конципируя по свежим следам свое лозаннское «откровение», Евгения в конце концов выходит на верный путь: евхаристия «везде», основа бытия софийна – «но именно потому, и только потому свято и единственно таинство в Церкви»[897]. Так кончается данная примечательная дневниковая запись 1912 г.

Как видно, свои духовные переживания после воцерковления Евгения пыталась осмыслить с помощью достаточно цельной мистико-богословской концепции. Продолжим приводить в систему ее разбросанные по разным сочинениям «умозрения». – Состояние мистического единства, экстаза, содержит, вообще говоря, три аспекта. Во-первых, это достижение человеком самоидентичности, собирание воедино и гармонизация всех сил его личности. Во-вторых, речь идет одновременно об обо́жении – соединении его духа с Божеством. Наконец, в самом себе человек открывает то «Я», которое роднит его с прочими людьми, благодаря чему он переживает изнутри все человечество как единый организм, единое многоликое существо. Первый аспект – предусловие двух других: опыт всеединства дается не каждому. В связи с Е. Герцык как мистиком нам предстоит обсудить именно его.

Ключ к «мистическому богословию» Е. Герцык – это идеи Иванова, известные, надо думать, созерцательнице из первых рук; они представлены в статье 1907 г. «Ты еси» (в конце 1920-х гг. дополненной трактатом «Anima»). Кстати, и концепт «Рая», в качестве знака достижения unio mystica, был подсказан Евгении не кем другим, как Ивановым: «То, что религиозная мысль называет первобытным раем, есть нормальное отношение макрокосма и микрокосма – ноуменальное всечувствование вещей», предполагающее в личности мистика «брак» женственной души и мужественного духа, что ведет к «рождению Христа в я»[898]. У Иванова же мы находим столь характерное для «мистического богословия» Е. Герцык уподобление человеческой души «матери Божией»[899]. «Райские» состояния Евгении – эти, по Иванову, «чудесные и жертвенные мгновения правого религиозного восторга»[900] – предполагают «благодатное воссоединение в духе»[901], т. е. обретение андрогинной целостности. Ранее мы уже обсуждали представления Иванова об андрогине: учение Платона – Соловьева Иванов прилагает к внутриличностной жизни, строя образ «внутреннего андрогина». Для этого в «Ты еси» Иванов привлекает ряд древнегреческих мифов, – в первую очередь миф об Эросе и Психее (он общеизвестен в версии Апулея). В трактате «Anima» та же самая тема – достижение внутренней андрогинности как цель мистического восхождения – обсуждается в терминах «Anima – Animus», введенных в употребление Карлом Юнгом.