Решение о поездке в Германию Евгения принимает в состоянии цепко удерживающей ее скуки, сопровождающейся леденящим холодом, «противоположным горению о святом». Она открыто признает инфернальный характер своих переживаний: «Не то вовсе, что просто невесело <…>, – это что-то инородное всему, оно – как холод умершего тела холодней атмосферы окружающей: непонятно, страшно, так же таинственно, как смерть, Черная воронка, труба, выход, всегда открытый»[928]. Примечательно, что антропософия окажется ею воспринята именно в тех же тонах дурной бесконечности и инфернальности… Встреча с Шестовым в начале июля в Швейцарии – исповедь перед «духовным дядюшкой» – утвердила Евгению в ее намерении. Оказывается, она достигла «апофеоза свободы»: ведь «беспочвенность» – совершившийся с Евгенией отрыв от детской – «сладкой, утешной веры» как раз и вводит человека в подобное сухое, «суровое, безрадостное состояние»[929]. В Германию Евгения отправляется с сознанием достигнутой «взрослости».
…И вот Евгения уже в Мюнхене; проснувшись поутру в антропософской гостинице, она обнаружила сидящую возле себя на кушетке Маргариту Сабашникову в облике антропософского ангела – свободное, легкое красное платье, распущенные волосы. «Лицо не постаревшее, но и не углубившееся, в выражении безлично, внешнедуховное»[930]: суть антропософской духовности, явленной обликом близкой ученицы Штейнера, Евгенией схвачена гениально. Впереди антропософский съезд, драмы-мистерии, вступление в только что учрежденное Штейнером Антропософское общество. Евгения ищет у антропософов реального дела, «служения миру», хочет ответственности, подвига, – по крайней мере, убеждает себя самое, что приехала в Мюнхен именно
Антропософский эпизод
Антропософский эпизод
«Встреча» Евгении Герцык с антропософией, освещенная в ее «Воспоминаниях», дневниках и письмах, представляет большой интерес не только для исследователя Серебряного века, но и для всякого современного духовно ищущего человека, почти неминуемо оказывающегося между Церковью и оккультизмом. История Евгении, решившейся связать свою судьбу с делом Штейнера, но тотчас же отказавшейся от своего выбора, заслуживает самого пристального внимания: ее суждения на этот счет весьма оригинальны, лишены трафаретности конфессиональной критики. Евгения отвергла антропософию не столько как член православной Церкви, сколько держась mainstream’a христианства Серебряного века, – «духовная наука» была в России все же маргинальным явлением. Мы попробуем проследить за ходом ее мыслей и выявить влияние ее окружения на оценку ею антропософии. – Попытка примкнуть к международным антропософским кругам действительно была кратковременным эпизодом в биографии Евгении, – он занял не больше месяца. Возвращаясь в Россию из Италии и Швейцарии, она заезжает в Мюнхен, общается с ближайшим русским окружением Р. Штейнера, присутствует на представлении двух его драм-мистерий и вступает в Антропософское общество. Однако, вернувшись на родину, после исповедальных разговоров с Бердяевым она меняет свое решение. В «Воспоминаниях» главным героем антропософского эпизода оказывается Бердяев – «витязь, защитник», отбивший свою духовную подругу у антропософов. «Смешной, как Персей, ринулся на выручку Андромеды, – кто это, по мифу, держал ее в плену?»[932] Андромеда – царская дочь, Евгения здесь верна своему самоощущению Царь-Девицы. В плену мифическую героиню держал чудовищный змей, – и когда автор «Воспоминаний» в связи со своим пристрастием к антропософии намекает на змея библейского – Люцифера, она знает, о чем говорит: апология Люцифера в самых разных сочинениях Штейнера имеет прямо-таки эпатирующий характер[933]. Как видно, итоговая – конца 1930-х гг. – оценка Евгенией Герцык антропософии почти церковная: «змей» в ее метафоре – не штейнеровский Люцифер-светоносец, а Люцифер-дьявол христианской традиции. Однако к этому заключению Евгения пришла своим собственным оригинальным путем, а не просто доверившись церковному авторитету. В этом вся соль «антропософского эпизода», весь его интерес для нас.