Более значительным, чем ивановское, было антиантропософское влияние на Евгению Бердяева, который в конце концов вырвал ее из Антропософского общества. Бердяев гораздо адекватнее, чем Иванов, понимал «духовную науку». И дело не только в его большей начитанности и присутствии на отдельных лекционных курсах Штейнера: некоторые чисто философские темы доктора – свобода человека, гносеология Гёте – стояли в центре также и бердяевских интересов. Предметом как антропософии, так и бердяевского экзистенциализма был посленицшевский человек[943], отринувший старые ценностные опоры и оказавшийся на краю бытийственной бездны. И, думается, будущий исследователь обнаружит немало точек соприкосновения концепций двух книг с общим названием «Философия свободы» – Штейнера (1894) и Бердяева (1911), хотя русский философ, в целом высоко ставящий феномен Штейнера, пренебрежительно оценивал его главный собственно философский труд.

О «духовной науке» Бердяев писал немало – в итоговых книгах 1940-х гг. («Самопознание», «Русская идея»), а также в прекрасном очерке 1916 г. «Теософия и антропософия в России» (он вошел в книгу «Типы религиозной мысли в России»). Сейчас мы приведем его более ранние суждения, которыми он, надо думать, делился с Евгенией. Они были выражены в малоизвестных письмах Бердяева 1912 г. к Андрею Белому, которые – к сожалению, с купюрами – цитирует в своих мемуарах Ася Тургенева. «Уже несколько лет я испытываю большой интерес к Рудольфу Штейнеру, он мне близок, – пишет Бердяев 8 июня 1912 г. – Я изучил его книги», – имеются в виду «Философия свободы» (1894), «Как достигнуть познания высших миров?» (1904–1905), «Из летописи мира» (1904), «Духовное водительство человека и человечества» (1911). Осознававший себя церковным христианином, Бердяев при этом не только не был враждебен к оккультизму штейнеровского толка, но считал его насущно необходимым человеку XX в. 9 декабря 1912 г. он писал Белому: «Я придаю ему (“штейнеровскому пути”) огромное значение и вижу в нем симптом великого космического поворота, обращения к тем тайнам Космоса, которые до сих пор был скрыты как от Церкви, так и от науки. Я ощущаю содрогание физического бытия. Налетает сильный космический ветер, и человек может быть унесен космическими вихрями, если он будет и впредь оставаться в неведении». Однако Бердяеву, как и Иванову, не хватает в «духовной науке» религиозного начала – личного Бога: «Но необходима также религиозная опора, чего штейнеризм не дает. На путь оккультного познания космических тайн нужно вступать со Христом»[944]. Но в книге «Как достигнуть познания высших миров?» (которую Бердяев называл «лучшей книгой Штейнера») вполне откровенно сказано, что вступление на путь «духовного ученичества» непременно сопряжено с лишением ученика всякой поддержки «высших духовных сил»: ученик оказывается в полном одиночестве, астральный «вихрь» «гасит все духовные светочи», и в наступившей тьме ученик обязан сам освещать свой путь[945]. На языке религии, антропософский ученик выпадает из Тела Церкви и лишается благодатного церковного покрова – незримой помощи Христа, Богоматери, Ангела-хранителя, любимых святых… Здесь не исправимый просчет (как казалось Бердяеву), но сама соль, суть «духовной науки» – настоящей, а не декларативной «переоценки всех ценностей» христианства, согласия на ценности абсолютно иные. Суждения Бердяева об антропософии не продуманы до конца[946], – мы увидим, что Евгения идет здесь дальше него, поскольку перед ней «духовная наука» в какой-то момент встала как ее личная экзистенциальная проблема.