Как мы видим, подобно своим друзьям – Иванову и Бердяеву, Евгения в решающий момент своей биографии предпочла оккультизму религию, Церковь. Она пошла дальше их в своей глубокой критике антропософии, ближе подступив к ней жизненно-экзистенциально. – Однако как объяснить «ужас» Евгении перед действительностью «пути посвящения» по Штейнеру? Страх ли это просто перед необходимостью для человека все вновь и вновь возвращаться со своей духовной родины в полное страданий земное бытие? Но почему же тогда ни индусы, ни их европейские последователи не знали этого «ужаса»? То, что непрозрачная идея «вечного возвращения» Ницше означала реинкарнацию и к тому же именно она (а не страсть богохульства) свела его с ума, это не более чем домыслы Евгении… Поищем в сознании Е. Герцык и в деталях ее жизненного фона настоящий источник ее экзистенциального ужаса перед антропософской духовностью.

Будучи, несмотря ни на что, человеком здравомыслящим, Евгения, опиравшаяся на свое знание антропософских текстов, а вместе на беседы с антропософами (а это звезды первой величины в русском антропософском движении – Белый, Волошин, Сабашникова), естественным образом прикидывала, какой станет ее внутренняя жизнь, приступи она к антропософскому тренингу, описанному Штейнером в книге «Как достигнуть познания высших миров?». Ее мюнхенские записи августа 1913 г. отражают именно это предвкушение первых антропософских переживаний. И примечательно, что плод антропософских медитаций ей виделся отнюдь не как обретение новых духовных восприятий и познаний, не как блаженное вступление в духовный мир – небывалое, обогащающее жизнь расширение кругозора, а как «разложение, омертвение ценности жизни»[964]. Она понимала, что цель антропософских упражнений – пробуждение органов духовного восприятия, пребывающих в зародышевом состоянии у современных людей, что означает достижение учеником более высокой, чем наличная, ступени эволюционного развития. Речь идет в оккультизме о таком «обновлении», которое означает трансформацию всей человеческой природы. И когда «антропософствующая» Евгения заявляла, что «новый человек сам себя должен сделать – прежде всего истреблением прежнего»[965], она, как мы сейчас увидим, опиралась на упомянутый ключевой штейнеровский текст.

Надо отдать должное антропософскому учителю: антропософский – «розенкрейцеровский» (по его утверждению) путь он отнюдь не представляет усеянным розами, – да простит мне читатель этот каламбур. Но если это и крестоношение, то безблагодатное, чисто трудовое (как выражался Бердяев), ибо предполагает изначальный отказ человека от помощи высших духовных сил (не случайно Евгения назвала его «распятием на вечность»). «Пока душа не стала видящей в высшем смысле, она ведется стоящими выше ее мировыми силами» – и с этим положением Штейнера христианин согласится: действительно, нас, духовно незрячих, ведут по жизни Христос, Ангелы-хранители, святые покровители, и в этом наша экзистенциальная опора, наше упование, сам живой источник сил, потребных для земного странствия. Однако, продолжает доктор, «благодаря оккультному обучению» человек «вырастает из этого водительства и должен отныне сам взять на себя водительство собою». Ученик выпадает из «мировой гармонии» (разумеется, и из Церкви, добавим мы от себя) и «становится подвержен заблуждениям, о которых и не подозревает обыкновенное сознание»[966]. Утрата благодати влечет за собой постепенное расшатывание всех основ внутреннего (а затем и внешнего) существования адепта «духовной науки». Переводя на свой – религиозный язык, Евгения именно этот отказ антропософского неофита от высшего водительства выразила покорным: «Иду от Бога…» [967]