«Не быть – и в то же время быть вся во всем: все прожечь, всех вместить, – так в “Моем Риме” Е. Герцык характеризует свой “феноменологический” опыт (глава “Рай”). – Только пронзить, расколоть мир вокруг из сердца лучами, трещинками звенящими… Все про всех знаю. И знание мое звездами распятыми само же слепит меня…» Любой человеческий образ в прозе Е. Герцык действительно строится как бы из световых вспышек – схваченных автором значимых деталей, «абсолютных» – светоносных явлений, сверканий тайных смыслов. Образы эти могут иметь не только зрительную, но и слуховую – звуковую природу. Таков по преимуществу образ Клавдии в «Моем Риме», – читай – Веры Шварсалон уже в роли жены Иванова и матери его сына. Показ Клавдии для автора особенно непрост: ведь Клавдия – счастливая соперница Евгении, «не так уж знакомая и любимая». На протяжении всей главы «Клавдия» «Моего Рима» идет поиск характеризующей ее значимой детали – «абсолютного явления» молодой матери и хозяйки дома. И хотя автор и утверждает, что ей удалось «внезапно увидеть» «тайную красоту» ее души, красота эта остается все же неуловимой для авторского слова. Под конец главы Евгения произносит почти что панегирик «терпеливой госпоже» – но речь эта кажется надуманной, выспренной. Впрочем, похвала эта полуиронична. И основным проявлением, «протофеноменом» этой девочки-разлучницы оказывается ее старательный итальянский говор: как прилежная ученица, стремящаяся овладеть языком, она торгуется с уличным продавцом цветов; с итальянским разговорником в руках «методично» заказывает обед кухарке-римлянке… В контексте повествования это вполне добротное свойство «скучной» Веры-Клавдии оказывается симптомом мещанской заурядности, бескрылости, неспособности оторваться от быта и приобщиться к интересам гениального мужа. А кроме того, школьное прилежание Клавдии к языку вместе с характерным именем «детка», которым ее зовет супруг, намекают на странность их брака, которую Е. Герцык, с присущей ей благородной деликатностью, отнюдь не склонна педалировать.
Исповедальная проза
Исповедальная проза
Помимо того что Е. Герцык имела обыкновение подводить итог прожитому дню (наиболее органично для нее как раз дневниковое слово), дважды за свою жизнь она подытоживала завершившийся на тот момент отрезок биографии. Первая, тридцатипятилетняя ее половина осмыслена в «Моем Риме»; «Воспоминания», писавшиеся в шестидесятилетием возрасте, были попыткой создать цельную картину своей судьбы и эпохи. Оба сочинения имеют сходную структуру: это серии философических очерков – портретов современников. Е. Герцык не стремится к объективности показа: насколько для нее важно схватить и описать