Однако между «Самопознанием» Бердяева и автобиографической прозой Е. Герцык существует немалая разница. «Я никогда не писал дневника. Я не собираюсь публично каяться» [1018], – заявляет Бердяев в предисловии к своей итоговой книге. Проза же Е. Герцык родилась как раз на почве дневниковых записей, и в силу именно такого происхождения в ее текстах немало покаянных мест. Не только эти последние, но и интимный лиризм побуждают охарактеризовать герцыковскую прозу как исповедальную, что было бы уже неуместно в отношении «Самопознания». Пафос бердяевской «философской автобиографии» – не просто эгоцентризм, но и экзистенциальное самоутверждение, «оправдание» авторского «я». Тексты Е. Герцык по духу более христианские: их субъект – страдающее, мечущееся, ищущее, – наконец, открыто кающееся «я», умеющее при этом стушеваться, отступить, дабы более рельефно и объективно выступил лик другого. Другой для Бердяева – всегда предмет его оценочного суждения (весьма меткого как правило), но отнюдь не таинственная «вещь в себе». Мемуары Бердяева открыто субъективны, тогда как мемуарная проза Е. Герцык феноменологична: женщине-мыслителю удается, по ее собственному выражению, «быть и не быть» в изображаемой ею реальности. Конечно, ей далеко до бердяевской силы в охвате эпохи, и она сознает «камерность» своего писательского дарования. Однако так ли уж это мало – обозначить свой собственный подход к миру и человеку (феноменология в духе Гёте), на его основе выработать литературный стиль (словесный аналог импрессионизма) и высветить им ряд характерных примет своего времени? При всей кажущейся безыскусности, проза Е. Герцык в действительности интеллектуально изысканна, и ее философский тонус отвечает самым напряженным духовным исканиям Серебряного века. Попробуем понять смысл «Моего Рима» – очеркового, по жанру, произведения: с одной стороны, это первая проба пера мемуаристки, с другой – самый, пожалуй, исповедальный и интимный текст Е. Герцык.

«Мой Рим» (1914–1915)

«Мой Рим» (1914–1915)

Истоки «Моего Рима» следует искать в дневниковых записях Е. Герцык. Таких текстов два. Первый — это запись от 1 января 1909 г., сделанная на петербургской Башне: Евгения в тот момент искала определенности в отношениях с Ивановым, чувствуя, что любимый отдаляется от нее. Позиция, занятая ею, нравственно-возвышенна: «Воля моей Любви, чтоб было только высшее, только самое истинное и великое», – «хочу не себя, а воли Божьей»[1019]. Но воля Божья, – таково старое церковное верование, – открывается человеку в особо значимых для него местах Евангелия. Так вот, Евгению больше всего трогал в Новом Завете разговор Христа с апостолом Петром (Ин 21: 19–23): Господь определил любимому ученику Иоанну «пребывать», покуда Он не придет вновь (загадочное повеление, которое иногда трактуется как дарование бессмертия), а Петру идти за Ним («то есть к смерти», комментирует в дневнике Евгения). Как-то «недобро» (это ее собственное слово) Евгению волновала особая любовь Иисуса к Иоанну, – ей представлялось, что этой любовью Петр был обделен. И ей, чья любовь была безответной, виделась близкой ситуация Петра: обращенные к апостолу Христовы слова «если можешь, иди за Мной» она воспринимала как адресованные ей самой…