Еще в начале 1909 г. Евгения – именно в связи с любовью к Иванову – записала в дневнике: «Вот я хочу, так устремленно хочу отречения, жертвы»[1027]. В «Моем Риме» мы находим свидетельство об исполнении этого молитвенного желания: «Последняя земля моя, Рим! Имя любви, имя жертвы красной». Самим своим именем Рим ответил Евгении на вопрос, с которым она приехала туда, на свою тайную родину: каков ее путь, как ей следовать за Христом, как жить дальше?.. Надо сказать, повесть оказалась пророческой: в дальнейшем Евгения посвятила себя служению ближним, повседневно совершая вновь и вновь «красную» жертву любви.

Однако надо иметь право на то, чтобы во вполне реалистическом смысле заявлять о своем внутреннем «солнце»! Е. Герцык имеет здесь в виду свой личный мистический опыт, который мы уже не раз обсуждали. О данном опыте говорится в таких главах «Моего Рима», как «Рай» и «Житие». В них – кульминация самопознания Евгении Герцык (его глубина не уступает бердяевскому анализу в книге «Самопознание»), – интимнейшая исповедальность и самая дерзкая откровенность. Действительно, это не шутка, когда одинокая тридцатипятилетняя женщина сообщает, что она достигла андрогинной цельности, полноты человеческого существования, и соединилась с Христом – невидимым внутренним «солнцем»! И Е. Герцык это делает, уподобляясь тем самым Анне Шмидт, ощутившей себя в том же самом возрасте многоликой мистической Церковью.

«Ведь горькая, ведь стыдная моя жизнь, когда оглянешь ее всю, потому что нет у нее плодов», – сетует героиня «Моего Рима». «Неродящая душа», – восклицает она в покаянном самоуничижении. В самом деле, ее женскую участь трудно признать блестящей. И внезапно охватывающий душу порыв сияющего, слепительного счастья повергает ее саму в воистину платоновское изумление – откуда? за что? «Божье это» или нет? Блаженно и вместе страшно ощущать себя источником света (тайное внутреннее «солнце» внезапно обнаруживает Себя): «Вот стою – безмолвная, распятая, лучащаяся», во всем присутствующая и «все про все» знающая. «Обличился мною Рай», – решается выговорить Евгения наедине с собою. А на вопрос Викентия о ее непонятном счастье она находит ответ на его собственном языке. «Счастливая? Ах, это так трудно объяснить. Я встретилась в себе с собою»: Евгения имеет в виду внутриличностный «брак» души-Психеи с духом, о чем в свое время прочитала в статье «Ты еси» Иванова. Это мистическое событие – осуществление андрогинного «райского» единства человеческого существа, – сопровождается, по Иванову, экстатическим соединением человека с Богом. И вот Евгения решается причислить себя к сонму подобных возвысившихся над первородным грехом избранников, намекнув на то, что она – не обыкновенная женщина, а дева-андрогин. Не случайно ее желание облечься в белое платье невесты! – Героиня повести апеллирует и к житию св. Евгении, толкуя его в духе данной оккультной теории. Дескать, древний христианский текст символически указывает на раздвоение личности святой в ключе учения Иванова – Юнга: статуя св. Евгении, изваянная ее отцом, – это образ юнговской анимы, а под самой св. Евгенией, которая в мужском обличье подвизалась в монастыре, следует разуметь анимуса. И если «брак» анимы и анимуса является в силу этого промыслительным заданием для всех носительниц имени Евгении, то собеседница Викентия, по ее словам, осуществила его на деле и вошла «в не свое, во вселенское». До Викентия в конце концов дошло, в чем «счастье» его подруги, – оно природы высшей, духовной.