Все строже дни. Безгласен и суров Устав, что правим мы неутомимо В обители своей, очам незримой, Облекши дух в монашеский покров…

Таким представлено настроение в судакском «Адином доме» в 1919 г. в стихотворении А. Герцык. Тогда-то Евгения и обратилась к разработке темы о путях святости, как будто ища в этом труде духовного укрепления. Своим замыслом она поделилась с Волошиным, который в то же самое время начал работу над поэмой о святом Серафиме. Крымские соседи, они продолжали обмениваться книгами: Евгения послала в Коктебель свою «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря», Волошин же снабжал исследовательницу привезенными из Парижа источниками по агиографии.

«Моя тема – типы, или пути святости и их символика»: так Е. Герцык в письме к Волошину определила содержание трактата «О путях»[1036]. А в одной из черновых заметок к трактату[1037] упомянута статья Флоренского «О типах возрастания» (1906), – от нее, видимо, исходил еще один вдохновивший Евгению импульс. И если Флоренский присваивает каждому человеку уникальный «количественный» закон духовного роста (он выражается формулой или кривой графика) – определенную скорость и мощь, то Евгению Герцык занимает «качественная» сторона личностного становления святого, обусловленная его характером и представленная «символически» житийным сюжетом. Ее трактат – принадлежность культуры символизма, а отнюдь не образец письменности православно-церковной. На материале житий святых Е. Герцык развивает свою феноменологию человека, оказывающуюся здесь феноменологией святости. Детали житийного сюжета, согласно Е. Герцык, суть символы пути святого; так, меч, превратившийся в житии св. Христофора в расцветший посох, символизирует его преображенную волю – волю к власти, ставшую волей к христианскому служению. А разрывание на пыточном колесе тел великомучеников Екатерины и Георгия знаменует жертвенное расточение ими целостной полноты духа. Феноменология святости на деле оказывается своеобразной герменевтикой: всякий житийный текст в глазах Е. Герцык символичен, эзотеричен и подлежит толкованию; так постигается глубинный смысл жития – духовный путь святого. Жития, полагает она, отнюдь не трафаретные примитивные истории, условно-схематические биографии (это точка зрения тогдашней академической науки), но таинственные документы, правдивые свидетельства, – сокровищница не только биографических сведений о святых, но и символических указаний на тайны их внутренней жизни. Е. Герцык хочет понять святость изнутри, приобщившись к опыту святого, войдя в его экзистенцию вратами ее внешних проявлений, зафиксированных в житии. Это был подход совершенно новый, дерзновенный и опасный. Опасность здесь – это прежде всего риск профанации и модернизации, – соблазн «вчувствовать» свое – эпохальное и личное содержание в образ святого, человека в корне иного склада. Думается, Евгения его не избежала, о чем ниже и пойдет речь. Но ее оправдывает благоговейно-любовное отношение к святым, а также самая серьезная и высокая оценка агиографического жанра. Избежать же модернизации памятников древности еще никому не удавалось. И к тому же такая модернизация – это единственный способ перенести произведение ушедшей эпохи в современность, вдохнуть в него новую жизнь.