В одном из примечаний к трактату Е. Герцык двумя словами характеризует методологию своего литературоведения. Ее целью является постижение идей писателя, причем, замечает она, «под идеями По я не разумею тех идей произведения, которые, как содержание его, противостоят его форме. Для меня форма и содержание нераздельны» (с. 795). Но нераздельное единство формы и содержания в литературоведении XX в. обозначается термином «поэтика». Таковы многочисленные яркие труды русских ученых – от «Поэтики древнерусской литературы» (Д. Лихачев) до «Поэтик» Достоевского и Чехова (М. Бахтин, А. Чудаков). – Итак, труд Е. Герцык мог бы также иметь название «Поэтика Эдгара По». Однако с данным понятием у Е. Герцык связан весьма специфический смысл. Форма и содержание произведений По, уточняет она, рассматриваются в трактате «как явления духа, а не как явления порядка чисто художественного» (там же). Под «духом» здесь понимается дух По-человека, – так что в конечном счете исследовательницу опять-таки занимает По как личность, явленная, манифестирующая себя в своих текстах, – или же «духовная судьба По», как сказано в другом месте трактата (с. 701). Перед нами очередная «глава» феноменологии человека, собственной гуманитарной дисциплины Евгении Герцык, на этот раз представленная в модусе литературоведения. Если поэтика есть единство формы и содержания, то в понимании Е. Герцык содержанием рассказов и стихотворений По служит сама его сокровенная внутренняя жизнь, раскрывающаяся в творчестве. Человек в данном трактате истолкован как явленная не до конца, таинственная глубина: американский романтик в глазах Евгении Герцык – «странный образ, покрытый некоторой тайной» (с. 695).

Но каким видится исследовательнице глубинный закон данного феномена, как дух Эдгара По являет себя в его произведениях, – каково, иначе говоря, само существо поэтики По? Когда Е. Герцык, по сути, отождествляет По как «внутреннего человека» с его безумными и преступными героями, одержимыми злом, – прежде всего «демоном извращенности», – она высказывает нечто большее, чем очевидный тезис о романтигеском характере его творчества. Фактически она признает у По свой собственный пафос исповедальности, сопряженный с обычаем вести дневник, – и действительно, композиция прозы По иногда ориентирована именно на дневниковый жанр с его интимностью («Повесть о приключениях Артура Гордона Пима», «Рукопись, найденная в бутылке» и др.). Но существеннее то, что Е. Герцык поддается нехитрому приему По: не только лирические стихотворения, но и большинство его рассказов и повестей написаны от первого лица[1045]. Слово «я» глубоко таинственно: будучи именем Бога в человеке, оно принадлежит каждому, сокровенно единя людей. Писатель, надевающий маску своего героя и говорящий от его имени, разрушает дистанцию между двумя личностными центрами, духовно отождествляется с созданным им персонажем и хочет вовлечь в его судьбу также и читателя. Е. Герцык попадается на удочку данного авторского приема, когда присваивает писателю судьбоносные черты его героев – влечение к саморазрушению, неприятие христианства и демонизм, патологический интерес к смерти и разложению плоти, переходящий в некрофилию… Герои По для исследовательницы суть лики автора, – и здесь главная, в ее понимании, особенность его поэтики.