Отношение семьи Герцыков к Февралю 1917 г. однозначно выражено в письме Аделаиды Герцык к А. Ремизову от 16 марта 1917 г. из Москвы. «Приветствуем Вас и Серафиму Павловну в новой, свободной России! – восклицает Аделаида. Она еще не знает грозного закона всех революций: веревочные цепи ими неотвратимо заменяются на железные. – Мы все, и друзья наши (Гершензон, Шестов, Бердяев) живем это время, опьяненные свершающимися чудесами»[1057]. Очень скоро, однако, наступает отрезвление. Герцыки теряют свою московскую квартиру, которая переходит «в чужие руки», и остаются зимовать на судакской даче. «Зимовка» растянется на годы; жизнь в Москве больше не возобновится, сама Аделаида скоропостижно скончается в 1925 г., оставив сиротами двух сыновей. «Очень страшно и тяжело», – признается она в судакском письме к тому же адресату от 16 августа 1917 г. [1058], предвидя бедственную полосу. «Такая “скорбь и теснота” объяли душу, так болеет она тем, что вершится в России», – делится она с крымским соседом Волошиным, также затянутым в революционный водоворот[1059]. – Тем не менее в целом отношение к революции Аделаиды Казимировны остается глубоко положительным и получает идейное обоснование. Уже после Октября, перед лицом первых большевистских обысков и арестов по Судаку, она заявляет в блоковском духе «трагического оптимизма» и вслушивания в «музыку революции»: «Страшно интересно жить! <…> Верю теперь больше, чем прежде, что на изрытой, сожженной ниве русской взойдут тучные злаки»; «Уже слышу зарю новой России, и сердце прыгает и рвется навстречу ей»[1060]. Ее не смущает то, что революционные вихри обнажили «глубины сатанинские» народной души. «Я рада, что стала всем сердцем на стороне бедных, т. е. низших классов, именно теперь, когда они так неприглядны и открылся их темный, звериный лик»: недавняя поэтесса-«Сивилла» пытается объяснить свое «внутреннее перерождение», в духе народничества, «откровением бедности». Душевный сумбур первых революционных месяцев у Аделаиды постепенно перейдет в религиозное принятие страшной действительности. Зимний, 1921 г., арест, несколько дней и ночей в подвале судакской ЧК на грани смерти, слепительное видение Христова Света, которого тогда была удостоена Аделаида[1061], – таким был ее личный путь в революцию. Из интеллигентского помрачения в светоносное созерцание ее привело христианское покаянное чувство: «Принимаю все как возмездие за наши вековые “буржуйные” грехи и знаю, что больше, чем когда-либо, надо именно теперь остаться верной и не отрекаться ни от чего» [1062]. – Хотя Евгения не оставила записей о первых месяцах революции, думается, во многом и она разделяла тогдашнее умонастроение сестры.