Николай был хозяин простой, не любил нововведений, в особенности английских, которые входили тогда в моду, смеялся над теоретическими сочинениями о хозяйстве, не любил заводов, дорогих производств, посевов дорогих хлебов <…> У него перед глазами всегда было только одно именье, а не какая-нибудь отдельная часть его. В именьи же главным предметом был не азот и не кислород, находящиеся в почве и воздухе, не особенный плуг и назем, а то главное орудие, чрез посредство которого действует и азот, и кислород, и назем, и плуг — то есть работник-мужик. Когда Николай взялся за хозяйство и стал вникать в различные его части, мужик особенно привлек к себе его внимание; мужик представлялся ему не только орудием, но и целью и судьею. <…> [Т]олько тогда, когда понял вкусы и стремления мужика, научился говорить его речью и понимать тайный смысл его речи, когда почувствовал себя сроднившимся с ним, только тогда стал он смело управлять им <…>

Он часто говаривал с досадой о какой-нибудь неудаче или беспорядке: «с нашим русским народом», — и воображал себе, что он терпеть не может мужика.

Но он всеми силами души любил этот наш русский народ и его быт и потому только понял и усвоил себе тот единственный путь и прием хозяйства, которые приносили хорошие результаты[1197].

Перед нами — зародыш книги Левина о требующей постижения специфике «русского мужика» как рабочей силы, а в придачу и «программа чувств»[1198] для дворянина пореформенной поры, который открывает во вчерашних крепостных потенциальную основу пока еще аморфной русской нации. Чтобы стать решительно похожим в чем-то на Левина, Ростову надо захотеть написать мемуары о своем помещичьем опыте; Левину же гораздо сложнее уподобиться Ростову в умении говорить с мужиками их речью и понимать «тайный смысл» ответных слов. С учетом различия в правовом положении крестьян до и после 1861 года можно сказать, что задумка Левина найти новое «направление сил» уже отчасти осуществлена Ростовым, чье мобилизующее попечительство над крепостными откровенно воспевается в редакции наборной рукописи:

Идеал его в хозяйстве были все поля, свои и мужицкие, засеянные и убранные вовремя, весь народ в будни от старого до малого на работе, в праздник в нарядных одеждах в церкви и на хороводах, большие крестьянские семьи, много лошадей и скота, дружная барщина <…>[1199].

Последним выражением, которое возмутило бы многих эмансипаторов как противоречие в терминах (может ли тягостная повинность отрабатываться с огоньком?!), схватывается и важная установка в эксперименте Левина: сопрячь в новых условиях патриархальный помещичий догляд за земледельцем с его собственной материальной мотивацией. Ростов вознаграждает своих крепостных за их «дружную барщину» изрядным земельным наделом и помощью в трудные годы[1200]; Левин надеется втянуть свободных крестьян в товарищество гарантией «барыша», как он настойчиво — на простонародный лад — называет прибыль. В конечном же счете он замахивается ни много ни мало на то, чтобы сохранить — как это понимал и Толстой — существовавшую при крепостном праве взаимозависимость двух сельских сословий, а главное — благотворную общность интересов (хорошего) помещика и (хорошего же) крестьянина.