Забегая вперед, отмечу, что в первоначальной редакции заключительной части АК, то есть третьим по календарю романа летом, Левин, бросивший вскоре после женитьбы эксперимент с товариществом и — явная тематическая и композиционная параллель с эпилогом «Войны и мира» — хозяйствующий теперь положившись целиком на здравый смысл и интуицию, устраивает некую «нового рода барщин[у]» (особым манером организованное выполнение свободными крестьянами той или иной работы в его хозяйстве «за известную плату»), и его прозывают за это «ретроградом»[1201]. Здесь отзывается и «дружная барщина» Ростова, и габитус «закоренелого крепостника», который с первого взгляда Левин опознал во встреченном им у Свияжского седоусом помещике. Последовавшая в черновиках правка, устранив парадоксальную барщину, включила в круг хозяйственной деятельности персонажа, как она в конце концов обрисована в эпилоге, другую не самую уже обычную в 1870‐х годах помещичью заботу: «[Н]ельзя было спустить и отсрочить оброк мужикам-неплательщикам» (663/8:10)[1202]. Левин, под занавес повествования взыскивающий со своих бывших крепостных оброчные недоимки, тем более странноват, что о крестьянах в его Покровском, еще не вышедших из временнообязанного состояния (то есть еще не вносящих выкупные платежи за свои земельные наделы прямо в казну), нигде в предыдущих семи частях книги прямо не говорится[1203].

В первое лето романного действия мы не застаем Левина за сбором анахроничного оброка, но тут он демонстрирует весьма своеобразное воззрение на саму состоявшуюся за полтора десятилетия перед тем — когда он еще учился в университете — отмену крепостного права. В уже упомянутом споре с братом Сергеем Кознышевым — олицетворением рассудочно пестуемой гражданской ответственности — он запальчиво отстаивает мнение о том, что лишь непосредственная личная заинтересованность, а не абстрактная идея общего блага может обусловить поддержку сколько-нибудь состоятельным дворянином новых институтов и порядков. В противоположность введенным в 1864 году всесословным земским учреждениям и мировым судам — бесполезным, как видится теперь Левину, для добронравного и честного помещика, — отмена крепостного права парадоксально оправдывается им с позиции дворянской выгоды — только не материальной, а нравственной: «Освобождение крестьян было другое дело. Тут был личный интерес. Хотелось сбросить с себя это ярмо, которое давило нас, всех хороших людей» (235/3:3)[1204]. Но если Левин и приветствует реформу 19 февраля 1861 года как избавление прежде всего дворян от морально гнетущего бремени душевладения[1205], то экономические, да и, в общем-то, социальные последствия освобождения он оценивает критически. И если процитированный парадокс героя присутствует уже в датируемом 1874 годом исходном автографе летних деревенских глав Части 3[1206], то основной материал о самой практике хозяйствования, заставляющей Левина прислушаться к суждениям «крепостника», включается в роман позднее — после начала сериализации и по мере подготовки очередных журнальных выпусков.