— Главным образом на метро, да.

— Вы шли пешком от Пикадилли?

— Обычно от станции метро «Пикадилли», да.

— А там много мест, чтобы поесть в перерыв, выпить кофе? Зайти в паб после работы?

На этом месте прокурор, миссис Прайс, испускает нетерпеливый вздох и начинает поднимать руку. Судья поверх очков смотрит на молодую женщину-адвоката.

Та отвечает примирительным жестом и добавляет:

— Извините, милорд, я уже подбираюсь к сути.

«Милорд». До сих пор мой опыт уголовного судопроизводства ограничивался телесериалами, и я ожидала, что к судье будут обращаться «ваша честь». Но передо мной — Олд-Бейли. Он — лорд, она — леди. Меня предупреждали: возможно, парики и церемонные манеры судейских покажутся тебе странными и даже пугающими. Но парики пугают меня ничуть не больше, чем архаичные формы обращения, — и то и другое кажется просто смешным. Что меня пугает, так это крючкотворство, бюрократия, сосредоточенная поза стенографистки, ноутбуки, микрофоны — все это бесконечное вращение жерновов судебной процедуры. Меня подавляет мысль о том, что с каждым произнесенным словом мое дело распухает, становится все толще и значительней. Я чувствую себя мышью, оказавшейся между гигантскими лезвиями комбайна. Я чувствую это, несмотря на то что подготовлена ничуть не хуже, чем любой другой свидетель. Об этом позаботился мой муж. Чтобы меня натаскать, он нанял одного из лучших адвокатов, из тех, что берут четыре сотни фунтов в час. Большую часть времени я даже помнила, что, отвечая, должна смотреть на присяжных, а не инстинктивно поворачиваться к адвокату. Я усвоила, что для этого проще всего держать ноги повернутыми в сторону присяжных. Нужно откидывать плечи назад, оставаться спокойной, поддерживать визуальный контакт. Все это я делала и, как подтверждает моя команда, отлично справлялась.

Адвокат, признав авторитет судьи, снова смотрит на меня.

— Итак, вы регулярно работали и бывали в районе Вестминстера на протяжении примерно двенадцати лет? Или больше?

— Возможно, и больше, — говорю я, и в этот миг где-то внутри возникает предчувствие беды, которое я ощущаю как спазм в районе солнечного сплетения. Несмотря на волнение, я еще в состоянии поставить себе диагноз.

— Итак, — говорит она, и ее голос становится мягким и вкрадчивым, — будет справедливо сказать, что с учетом всех этих поездок, прогулок до метро, выходов на ланч и так далее вы очень хорошо знакомы с этим районом?

Что-то назревает. Мне становится трудно дышать. Грудь поднимается и опускается сначала незаметно, но чем больше я стараюсь себя сдерживать, тем труднее это скрывать. Атмосфера в зале суда становится напряженной, и все это чувствуют. Судья смотрит на меня. Мне кажется или в самом деле тот присяжный в розовой рубашке, которого я вижу краем глаза, вдруг выпрямился и подался вперед? Вдобавок ко всему я уже не осмеливаюсь открыто смотреть на присяжных, как не смею смотреть и на тебя, сидящего на скамье подсудимых.