Упреки в возрастающем консерватизме неизменно сопутствуют обвинениям в художественной закоснелости, чему едва ли стоит удивляться, ведь форма и содержание (как указывали формалисты) обычно взаимозависимы. Зрелость часто тяготеет к традиционализму. Кроме того, Пелевин тесно связан с эпохой, в которую пишет, а именно сейчас мы наблюдаем поворот к консерватизму по всему миру – и Россия не исключение. Те, кто великодушно подчеркивает склонность Пелевина к иронии, могут предположить, что он перерабатывает консерватизм метакритически, примеряя его и высмеивая механизмы его функционирования в современном массовом сознании. Те, кто без всякой снисходительности видит в нем прагматика (или хуже того – конъюнктурщика), решат, что он поставляет panem et circenses для vox populi. Больше баблоса с меньшими усилиями – просто и понятно.

Меня не убеждает ни одна из этих догадок. Что касается первой, я не вижу причин не доверять пелевинским «проповедям» – при всей ироничности и других оговорках, они не пародия, а попытка серьезного разговора. Что касается второй, несмотря на сегодняшнюю атмосферу, поощряющую проявления консерватизма, в случае Пелевина такие проявления не вызвали энтузиазма. По сравнению с необычайной популярностью его ранних произведений недавние книги и критики, и рядовые читатели восприняли в лучшем случае гораздо прохладнее, а в худшем – с откровенной враждебностью. Представители либерального крыла по большей части открестились от него за насмешки над неолиберализмом, Западом, а главное над ними самими, как в случае с «Контрой» («Любовь к трем цукербринам») или «гинекологией протеста» («Бэтман Аполло»). Консерваторы же никогда его не любили и не полюбят, на что у них есть веские причины. Пусть даже антикапиталистические и антизападные настроения Пелевина могли бы привлечь к нему правых, он слишком беспощаден как к позднесоветскому тоталитаризму, так и к постсоветской России, чтобы провластные читатели и критики были в состоянии переварить его вердикт.

Когда две сверхдержавы, Соединенные Штаты и Советский Союз, соперничают за мировое лидерство, а потом одна из них разваливается, не надо обладать суперинтеллектом, чтобы понять, кто от этого выиграл. На что большей частью и делают упор представители российского правого крыла, обвиняя Запад во всех унижениях и лишениях, выпавших на долю России после распада советской империи. Нелегко сформировать национальную идентичность и добиться лидерства (да даже и просто выжить) в мире, где яростно состязаются старые и новые державы. На помощь приходит конспирологическое мышление (это всё их происки), но оно не играет в текстах Пелевина существенной роли678. Его знаменитый афоризм: «Антирусский заговор, безусловно, существует – проблема только в том, что в нем участвует все взрослое население России» («Generation „П“»), – намекает, что способность действовать, ответственность, неудача и надежда – как не устает показывать Пелевин – зависят от человеческой личности. Как сказал Иосиф Бродский, «свободный человек, когда он терпит поражение, никого не винит»679. Повторюсь, за действиями персонажей Пелевина, вызывающих наибольшую симпатию, стоят стремление к свободе или моральный долг, а не желание слиться с политическим телом.