растолковывается на примере Angry Birds, толкуется с помощью советского мультика, взывает к десяти заповедям, и еще, и снова, и опять, и когда на последних страницах автор пишет: «если бы я ощущал в себе задатки проповедника…», – даже страшно подумать, что было бы тогда, если он теперь еще не ощущает671.

К тому времени, как Пелевин переходит к, «сорри за банальность», проповедям, их смысл вызывает сомнения и дискомфорт, а еще окрашен, усложнен, обогащен иронией. Чапаев советует Пустоте: «…Живи по законам того мира, в который ты попал, и используй сами эти законы, чтобы освободиться от них. Выписывайся из больницы…»672. Но даже когда такого рода наставления сохраняют налет дидактики в мире, который не любит поучений, эти чуждые ему постулаты не теряют смысла. Если постмодернизм предполагает следование определенным правилам, бросить им вызов – радикальный шаг. Когда серьезность перестала быть нормой, серьезная интонация превращается в новую подрывную стратегию.

Вернемся к обзору Дмитрия Быкова «Пелевин. Путь вниз». Быков полагает, что его коллега по цеху двигается вниз по спирали, что он закоснел в одних и тех же приемах и идеях, и главная причина – недовольство Пелевина постсоветской реальностью. В глазах Быкова судьба Пелевина как художника неожиданна, даже поразительна: в начале 1990-х годов Пелевин – главная надежда литературной России, во второй половине – наиболее реализовавшийся ее талант, но когда в начале 2000-х Пелевин заключает с издательством «Эксмо» контракт о ежегодном выпуске его книг, литература перестает его интересовать. Воспитанный на позднесоветской культуре и разочарованный бессодержательностью постсоветского периода, он и сам подпал под обаяние зла и решил не развиваться дальше как художник из одного лишь презрения к недостойным читателям.

Если оставить в стороне тему зачарованности злом, утверждение об укорененности Пелевина в позднесоветской культуре (в особенности контркультуре) – справедливое и важное замечание. Равно как и мысль, что брежневский застой с его нонконформистским тамиздатом и самиздатом, возрождением модернизма (русского и западного), Бродским и ленинградской школой метафизической поэзии, московским концептуализмом, тонкой неочеховской поэтикой, интересом к оккультизму и эзотерике кажется теперь новым Серебряным веком в сравнении с «чернухой-порнухой» России девяностых. Выражаясь языком самого Пелевина, он, как и Петр Пустота, «принадлежит к тому поколению, которое было запрограммировано на жизнь в одной социально-культурной парадигме, а оказалось в совершенно другой», причем куда менее пристойной.