(а) как философ-идеолог современного типа, которому чужды монолитность и монологизм – противоречивый, ироничный, парадоксальный, склонный к диссонансу;

(б) как профессиональный писатель, не понаслышке знакомый с издательской, коммерческой стороной литературы;

(в) как автор, обладающий журналистским чутьем на злободневные темы, проблемы современности и приемы бульварной литературы;

(г) как критик (пост)современности, цивилизации технологий, Запада, материализма и так называемого прогресса;

(д) как автор произведений, где присутствуют фантастика и галлюцинация;

(е) как писатель одновременно интеллектуальный и апеллирующий к эмоциям;

(ж) как человек, до одержимости последовательно обращающийся к одним и тем же проблемам, прежде всего метафизическим.

В свете некоторых критических дискуссий можно было бы добавить в этот список консерватизм – но на этом следует остановиться подробнее.

Пелевин тогда и сейчас

Пелевин тогда и сейчас

Еще с бурного периода конца 1980-х – начала 1990-х годов, когда вспыхнула сверхновая Пелевина, у него сложились весьма натянутые отношения с критиками. Ранние тексты писателя подверглись суровой критике со стороны консервативных рецензентов, видевших в них безответственные и непродуктивные, бессмысленные или даже вредные словесные игры, разрушительные для традиционных ценностей русской культуры669. Когда роман «Чапаев и Пустота» не прошел в шорт-лист премии «Русский Букер», это произведение Пелевина, впоследствии причисленное к современной классике, пренебрежительно назвали вирусом, уничтожающим русскую культуру670. Пелевин ответил в том же духе – издевательским каламбуром в адрес своего давнего критика Андрея Немзера («Недотыкомзер») и (скандально) известным эпизодом в «Generation „П“», где «литературный обозреватель» Павел Бисинский (то есть Басинский) тонет в деревенском туалете.

Любопытно, что зрелому и позднему Пелевину предъявляют диаметрально противоположные, хотя и не менее тяжкие, обвинения. Пелевин, некогда enfant terrible, не признававший никаких ценностей и границ, дававший волю своей необузданной фантазии ниспровергатель традиций, якобы застыл в художественном и идейном развитии: раз за разом использует свои излюбленные приемы и даже приобрел склонность к морализаторству и проповедям. «Любовь к трем цукербринам», например, показалась критикам по-старомодному прямолинейной: ее смысл

растолковывается на примере Angry Birds, толкуется с помощью советского мультика, взывает к десяти заповедям, и еще, и снова, и опять, и когда на последних страницах автор пишет: «если бы я ощущал в себе задатки проповедника…», – даже страшно подумать, что было бы тогда, если он теперь еще не ощущает671.