Все это важно постольку, поскольку проливает свет на малоизвестные особенности русской живописи начала XVI века. Для выяснения личности Феодосия благовещенские фрагменты, даже если некоторые из них действительно были написаны им, дают немного. Уцелел другой подписной памятник его деятельности – миниатюры евангелистов в евангелии 1507 года, хранящемся в Императорской Публичной библиотеке[435]. Они отличаются нежной бледностью цвета, сложностью архитектуры и менее удлиненными пропорциями, чем пропорции Дионисия. Эти миниатюры, конечно, ничего не говорят о светских мотивах в искусстве Дионисия. Но есть целый ряд икон, относящихся, по-видимому, к первой половине XVI века, где новые светские и литературные мотивы нашли себе выражение. XVI век был несравненно богаче литературой, чем XV век, и через литературу в иконопись могли проникнуть такие темы, как «Притча о хромце и слепце», послужившая сюжетом превосходной иконы в собрании H. П. Лихачева. Уже ферапонтовская роспись обнаруживает увлечение художника такими необычными для ранней новгородской иконописи темами, как акафист Божией Матери, чудеса и притчи Христовы, Вселенские соборы, учение Отцов Церкви. XVI век принес с собой волну икон, написанных не только на темы всем известного Священного Предания, но и на темы знакомой только образованным людям духовной литературы. Таковы, например, иконы «Видение св. Евлогия» и «Видение св. Иоанна Лествичника» в собрании H. П. Лихачева. Таковы сложные иконы, изображающие песнопения: Херувимскую и «Да молчит всяка плоть человека», прекрасные примеры которых можно видеть в московском старообрядческом храме Успения. К первой половине XVI века относится, по-видимому, и замечательная икона в Музее Александра III, где изображены все события земной жизни Христа. Достоин всякого внимания тот огромный интерес, который выказывает здесь художник к таким светским и литературным мотивам, как, например, история Лонгина Сотника. Живое течение рассказа достигнуто в этой иконе не менее удачно, чем в итальянских «пределах». Дыханием жизни, повествовательной увлекательностью проникнуты многие иконы первой половины XVI века, и это чувство дает немного новый оттенок даже прежним композициям. В «Рождестве Христове» Третьяковской галереи, например, художник не столько озабочен картинностью и строгой цельностью впечатления, сколько занят различными живописными эпизодами; он жертвует стройностью фигур и мерностью композиции, неспособный пожертвовать ни одной из многочисленных «трав» и щиплющих эти травы коз.