Это было удивительно: она возмущалась абсурдностью ситуации, не соглашалась со многим из того, что видели ее глаза, и в то же время начинала понимать тех, кто требовал боеприпасов, отказывался расстаться с надеждой и был готов к дальнейшей борьбе, несмотря на дымы пожаров.

Святая Анна Орейская! Неужели она только теперь почувствовала себя загнанной дичью? Неужели лишь сейчас утратила всю рассудительность, привитую ей в парижской «школе Дьявола», и стала неисправимой безумицей, не умеющей рассчитывать свои силы? Такой же, как эти поляки!

Завывая, летели над головой тяжелые мины, двухтонный снаряд самого крупного орудия второй мировой войны снес с поверхности земли два дома на улице Згода, и тела людей взлетали из подвалов на такую же высоту, что и железобетонные глыбы и обломки стен. Адам, быстро набиравшийся сил, утверждал, что в соседней с лазаретом оружейной мастерской из такого же неразорвавшегося снаряда изготовили две с половиной тысячи ручных гранат. Но гул и грохот вспарывающих воздух пятисот- и тысячекилограммовых снарядов был невыносим, вызывал головокружение. Анна, более месяца спавшая на столах, под столами, на полу, чувствовала боль не только в пояснице, но и в ушах от скрежета минометов, трескотни пулеметов, взрывов бомб и снарядов. Вторую ночь сентября Анна провела в коридоре лазарета, под одним одеялом с Адамом, и это была одна из их самых горячих, безумных любовных ночей. Они прижимались друг к другу с отчаянием и с небывалой прежде нежностью, словно все это было последним: поцелуи, объятия, шепот, сама возможность заснуть рядом. «Люблю тебя, люблю. Вместе — до самой смерти» — что не означало ни «навсегда», ни «надолго», так как этот их сон мог оказаться последним, вечным.

Мелодия «С дымом пожаров…» действовала угнетающе — так же, как и коллективное пение псалмов, как последние поручения или проклятия, срывающиеся с холодеющих уст. Единственной радостной вестью, которая на короткое время вернула веру, согрела надеждой, было сообщение о поистине невероятном прорыве части защитников Старого Города поверху, через Саский парк. Ночью повстанцы выбрались из подземелий дворца Замойских, но долго не решались тронуться с места, так как раненый поручик «Морро» почти каждую минуту терял сознание. Наконец, построившись, подобно немцам, в колонну по трое, в трофейных пятнистых куртках и касках, они выходят из руин в темноту, в гущу парка. Перебегая от куста к кусту, обходя минометные гнезда, укрываясь за деревьями, они добираются до Крулевской. По ту сторону улицы — польская баррикада. Один из повстанцев, хорошо владеющий немецким, заговаривает с часовым, обратившим внимание на марширующее по тротуару подразделение. Он спрашивает, есть ли поблизости бандиты? Часовой удивлен, испуган, кричит: «Назад!» — и поднимает тревогу, стреляя в подозрительных «камрадов». Но шестьдесят повстанцев уже на середине мостовой и бегут к баррикаде, которая тоже встречает их выстрелами. Ребята кричат: «Не стреляйте! Это мы, «Радослав»! «Зоська»! Из Старого Города!»