— Ложись сюда! Сама понимаешь, что для нас значат эти контейнеры. Огоньки фонариков должны образовать «звезду». В эту «корзину» и полетят контейнеры.

Прошло немало времени, и ночной холод начал пробирать до костей. Кругом горели дома, и полыхало зарево над Старым Городом, но площадь, где они лежали, была сейчас темной, пустой, словно вымершей. Огоньки фонариков вспыхнут при приближении самолетов, если они вообще появятся в эту ночь.

Они лежали близко друг к другу, образуя правильный круг, — повстанческие светлячки, крошечные звездочки на поверхности земли. Это их будут искать глаза летчиков, прибывающих из далеких далей, это по мановению их рук на землю посыплются контейнеры с оружием и продовольствием. Они терпеливо ждут, всматриваясь в небо, розовое от зарева пожаров, но все же полное звезд. У Анны все плывет перед глазами от усталости, от страха, что сейчас она сама оторвется от земли и полетит в пустоту. Прямо перед ней — Большая Медведица, и порыв ветра может занести ее туда, где она рассыплется звездной пылью. Ничто не задержит ее в этом головокружительном полете. Нет больше домов, пылающего города, есть только она, одна она на пустой площади, она и зовущее ее небо — бездонное, огромное, утыканное гвоздиками звезд. Небо, которое открывается только для нее, только перед ней. Оно то опускается, то вздымается очень высоко, выгибается, застывает, словно церковный свод, и вот уже снова волнуется, как океан.

— Летят! — слышит она шепот Ванды.

Сердце начинает биться как бешеное, рука с фонариком становится сияющим путеводным знаком. На маленьком пустом пространстве, отгороженном дымами, светлячки образуют отчетливый круг, кольцо, заметное с высоты. В эту ночь парашюты опустятся на площади Наполеона. Груз будет принят.

Прибой яростно бьет о берег, крушит камни, корежит землю. Огонь пожирает все вокруг… Со дня на день уменьшаются сохранившиеся в коричневом море островки, заливаемые волнами прибоя. Выполняя приказ фюрера, немецкие солдаты не щадят ни раненых, ни детей. Атакуя баррикады, они гонят впереди танков женщин, силой вытащенных из подземных убежищ, из очередей у колодцев. Ни в подвалах, ни в лазаретах уже не найти облегчения — везде неприкрытое, жестокое, нечеловеческое страдание. Те, кто рисовал на стенах силуэты черепах, хотели бы обладать их твердым панцирем, чтобы ничего не чувствовать, чтобы вынести зрелище чужой муки. Стоны мешаются с криками, плач — со словами молитвы. Анна голодна, но болезненные спазмы не позволяют проглотить ни одного куска, ни одной ложки горячего варева. Болит плечо, чуть задетое пулей «голубятника», но рука беспомощно повисла, словно налитая свинцом. Ожидая перевязки, Анна около двух часов просидела в подвале санитарного пункта. Больше она сюда никогда не придет, она не может смотреть в угасающие глаза умирающих, слышать задаваемые прерывающимся голосом вопросы: «Неужели бог забыл о нас?»