Прабабка протянула руку прежним повелительным жестом, и Анна, наклонившись, сорвала несколько самых красивых цветков. Подавая их прабабке, Анна улыбнулась, но взгляд старой женщины был суровым, отсутствующим. И, только ощутив в ладони свежесть влажных лепестков, она медленно, с трудом проговорила:

— Вот так нужно. Нельзя умирать, как он. Смерть должна быть… — Она осеклась, но, помолчав, докончила: — Должна быть победой.

И, пошатнувшись, упала. На этот раз ей не дано было самой войти во вновь обретенный дом. Ее внесли сын и правнучки — испуганные, не понимающие, что произошло, отказывающиеся верить, что старую маршальшу, такую стойкую и отважную, сразила радость.

Склонившись над прабабкой, Эльжбета со слезами молила:

— Скажи что-нибудь, не молчи. Наконец-то ты дома, вернулась. Ты должна остаться с нами. Здесь, в «Мальве»! Должна, должна!

Голос этот словно призвал прабабку издалека, о чем-то напомнил, заставил сделать последнее усилие. Она открыла помутневшие глаза.

— Деду… было девяносто три года, когда он упал с груши. А я… в этом возрасте прыгала из вагона. Слышишь? Прыгала…

— Ну и что? Ванда сейчас привезет доктора.

— Не понимаешь? Из вагона. Давно, очень давно…

И вдруг улыбнулась, и лицо ее опять стало молодым, непокорным, веселым.

— Я побила рекорд, — шепнула она. — А теперь спать, спать…

Это были ее последние слова, последний сон.

Когда потом Анна спрашивала Стефана, почему они, убежав из эшелона, не попытались сюда сразу пробраться, он молчал. И только Леонтина, уже после похорон, после возвращения с деревенского кладбища, рассказала, как все было в действительности.

— О том, что «Мальва» уцелела, не знал никто, но старая пани хотела бежать сюда еще из Прушкова. И, может, им с паном Корвином это бы и удалось. Они же здесь были прописаны, а не в Варшаве. Но пан Стефан не согласился. «Нет-нет, — говорил он. — У Анны варшавский паспорт, ее заберут по дороге или в Константине. Если там вообще что-нибудь осталось. Лучше уж быть вместе. Вместе». — «Ты так сильно ее любишь?» — спросила буня. Он сперва оторопел, а потом повторил несколько раз: «Да. Сильно». Потому мы все вместе и пошли в первый корпус. И в эшелон. И побираться по деревням.

У Анны не было причин не верить Леонтине, которая говорила обо всем этом, скорее, зло, с гневом. Ей, старухе, которую и так бы отправили в первый корпус, пришлось почти полгода скитаться и мыкаться из-за выдуманной любви сына маршальши к женщине, которая годилась ему в дочери. И это тогда, когда ее питомица, Эльжбета, осталась в «Мальве» совершенно одна. Если уж не из Прушкова, так из помещичьей усадьбы с затейливой крышей можно было вернуться в Константин.