И как бы «порочность» каких-то черт Аксиньи, о каких, не стесняясь, говорит нам сам автор, и «бирючность», волчьи повадки Григория, не застилают ему, Шолохову, понимания того, что человек гораздо глубже и мощнее, чем поверхностные проявления его индивидуальной судьбы; что неприятные черты характера персонажа, его внешности или поведения, могут быть подчас отталкивающими для читателя в тот или иной момент повествования, но они не являются важными или определяющими не только для читателя, но и для самого персонажа, человека из народа. Автор и его герои живут, исходя из совершенно иных соображений о смысле и цели существования. Их нельзя столкнуть с их человеческого пути, разрушить истинную цельность их характеров такими проходными по существу замечаниями о тех или иных частностях их жизни и судьбы.

Расширение «площадки» изображения человека происходит у Шолохова совершенно незаметно по сравнению с предшествующими линиями изображения персонажа из народа во всей русской литературе. Уж на что про что Платон Каратаев является квинтэссенцией понимания народа русским интеллигентом (аристократом), но он лишен у Толстого собственного голоса, он не можем высказать всего того, что он чувствует и понимает в жизни другому герою. Он споет песенку Пьеру, расскажет ему сказку, этим и ограничивается толстовское понимание-непонимание такого рода персонажа. Он не знает, как с ним обращаться, что в нем разглядеть. Не спорим, это был грандиозный шаг вперед в понимании русского народа русской литературой, но что с того было самому народу, человекам из него. Собственно, Толстой и застрял на этой ступени подхода к закрытому кокону народной души и характера.

То, что сделал Шолохов – это не просто прорыв в открытии народного характера, но прорыв в раскрытии тех основ народной жизни, какие лежат в основе всех пертурбаций истории России на протяжении XX века. В этом таинственном, неимоверной крепости базисе народной жизни переплетено накрепко нежность и жестокость, «злобность» и милосердие, чувство красоты и насмешка над нею (не будем расширять подобные оппозиции) – Шолохов показывает то, что не было увидено всей русской литературой до него: подлинную, а не придуманную сложность и полноту человека из народа.

Но особо выразительными у Шолохова являются значительные по объему стилевые периоды, которые становятся определенного рода моделью шолоховских художественно-феноменологических единиц повествования.