Вовлеченное в революцию русское крестьянство опиралось на лозунг, выдвинутый вначале эсерами и подхваченный далее большевиками: «Землю – крестьянам», что, по мнению большинства крестьянского населения России, окончательно закрывало нерешенные реформой 1861 года имущественно-земельные отношения в государстве. Это стало в итоге решающим фактором, определившим поддержку русской деревней революции 1917 года. Несмотря на то, что начавшаяся сразу после победы советской власти продразверстка, проводившаяся в условиях военного времени и с редкой жестокостью, сразу оттолкнула часть крестьянства от идей социалистического преобразования России, – в целом, после окончания гражданской войны, особенно при частично реализованной политике НЭПа, русский мужик поддержал основные принципы социального преобразования деревни.

Немаловажную роль в этом процессе сыграла выработанная в России на протяжении столетий практика совместного, общинного использования земли, которая определяла, в том числе, и конкретные формы социально-психологической организации деревенской жизни. Идея коллективизации в своем очищенном от перегибов виде и в идеальных построениях жителя села вполне коррелировалась с исходными представлениями русского крестьянства об особой форме – коллективно-общинной – собственности на землю.

В этих фундаментальных основаниях и кроется драматическая противоречивость процесса коллективизации в русской деревне, которая так или иначе, несмотря на драконовские формы ее осуществления, в целом была поддержана основной массой людей русской деревни.

Эта внутренняя противоречивость присуща многим произведениям авторов советской литературы о процессах коллективизации, проходивших в 1930-е годы в СССР. Она присуща и «Поднятой целине» М. Шолохова. Сама история ее создания говорит о невозможности отдельного авторского сознания, даже гениального, как у Шолохова, в пределах краткой исторической эпохи увидеть завершение социальных процессов по преобразованию тысячелетней истории земледельчества в России и изменению форм жизни основной массой населения государства.

С присущей ему художественной и мировоззренческой правдивостью Шолохов не мог себе позволить написания агитки в духе мгновенного и сказочного преодоления всех противоречий жизни людей на селе. Да и завершение второй книги романа, произведенное им почти три десятилетия спустя, очень далеко от оптимистических выводов и победных маршей. В рамках второй книги Шолохов раскрывает исторический народный оптимизм, показывая народную смеховую культуру, выраженную с бессмертной силой в характере деда Щукаря и в целом в атмосфере данной книги. Этот оптимизм не является конкретным ответом на окончательное утверждение новых форм социальной жизни в деревне, но создает определенную защитную среду, «снимающую» трагические результаты трагических процессов коллективизации в России в онтологическом смысле.