И это возникает от ощущения, что автор книги где-то и превышает ожидания читателя, в том числе и квалифицированного. Он настолько чувствует себя «своим» во всевозможных переплетениях истории литературы, что позволяет себе заглянуть в самые потаенные уголки литературного подворья, на что требуется и значительная информированность, и уверенность в собственных наблюдениях, и – а это главное – внутреннее родство со всем тем материалом, какой он описывает и анализирует.

Поэтому отзыв на данную книгу для самого рецензента начинает выглядеть где-то как полемика с частью суждений ее автора, который, на взгляд критика, что-то недоглядел и проинтерпретировал не так, как тому хотелось, а где-то выливается в прямой панегирик догадкам и откровениям П. Глушакова. Короче, процесс анализа свелся к тому, что вместо рецензии в строгом смысле слова, возник некий симбиоз (не хочется вслед за автором книги писать – монтаж) рецепций рецензента по поводу представленных заметок П. Глушакова и неких историко-литературных и теоретических вкраплений, отчасти похожих на литературоведческую полемику. Но сегодняшняя гуманитарная мысль позволяет всякому субъекту быть весьма свободным в выборе жанровых предпочтений и для критического рассмотрения подобных – эссеистических по духу – книг.

Начнем с главного. Книгу П. Глушакова читать интересно. При этом интерес обнаруживается с самого начала и, что самое любопытное, с нескольких сторон. Первое, на чем останавливается глаз, – это неожиданное соединение ее автором разнообразных литературных имен, текстов, героев, цитат, сюжетных поворотов и т. д. Даже обладая привычкой к современному стилю «виньеточного» (выражение А.Жолковского) мышления, поначалу приходится привыкать к этому потоку опрокинутого на тебя литературного, но не только, материала, чтобы потом с этим смириться и поддаться внутренней логике повествования.

Понятное дело, что всякого рода профессиональный исследователь литературы часто переживает подобного рода искушение – отдаться свободе сопоставления всего со всем по соображениям, какие приходят именно в эту голову и связаны с субъективным творческим опытом. Вероятно, в таких сцеплениях и ассоциациях полнее всего раскрываются те извивы исследовательской души, какие напрямую не связаны с принципами научного исследования со своими неизбежными частями истории вопроса, постановки задачи, изложения аргументов и т. д. и т. п.

Но, чаще всего, именно в таких записях и открывается то заповедное и скрытое в обычных «штудиях» знание и понимание литературы и искусства, какие присущи автору данного текста – неповторимому индивиду со всем набором плюсов и минусов своих научных подходов, побед и неудач на этом поприще. Субъект эссеистического повествования, излагая материал, с обязательным включением в него своей человеческой и исследовательской биографии, становится адекватен самому себе, становится любопытен читателю – причем не только «обыкновенному», но и умудренному опытом всякого рода интерпретаций.