Пушкинский принцип «странного сближенья», на который указывает сам автор, приводит к парадоксальным параллелям и парадоксальным же выводам, следующим из них. Среди них несколько неожиданным выглядит сопоставление Шукшина и Пушкина. При всем том, что какая-то частица Пушкина присутствует в каждом мало-мальски приличном русском писателе, задача состоит в проблеме, что этот ингредиент еще надо увидеть, а потом и разъяснить. П. Глушакову это в полной мере удается, он проводит тонкую грань между новацией сопоставления и ощущением реальной связи и глубинных пересечений, по сути, принципиально разных художественных миров. И таких приятных открытий в книге немало. Субъективность автора нигде не противоречит той объективной фактуре сложившейся истории русской, прежде всего, литературы, а частично, и мировой, какую несет в себе автор и с какой соглашается большинство исследователей отечественной словесности. По крайней мере, существенных несовпадений для себя автор данной рецензии не обнаружил.

Но вернемся к сопоставлению нашего национального гения с Шукшиным, творчество которого особенно дорого П. Глушакову и неоднократно выступало предметом его традиционных, по методу, научных изысканий. Автор книги обращает наше внимание не на совсем проясненную в филологии и культуре, в том числе и для массового читателя, проблему народного героя Шукшина. Скрытая, недоверчивая природа шукшинских чудиков вносит любопытные нюансы – ни много, ни мало – в понимание русского народа его советского периода. Именно таким образом автор предлагает нам взглянуть на существо мира и эстетики Шукшина, на его персонажей. А если к пониманию этой проблемы подверстываются Гоголь с Блоком, как это делает П. Глушаков, то картина становится вдвойне интереснее.

Вот и Шукшин. Во многом отношение к нему формировалось под воздействием несколько отложенного вхождения автора из народа в русский литературный процесс XX века. Ведь, что ни говори, основной массив литературы, составивший славу словесности советского периода, связан совершенно с иной культурной прослойкой русского общества, по сравнению с «золотым веком» русской литературы.

Шукшин в каком-то роде – это начавший создавать письменные тексты герой народных рассказов Толстого, перевоплощенный Алеша Горшок. Он с культурой обращается весьма и весьма настороженно, поскольку это для него внешняяво многом среда, какую он начинает потихоньку, и, как ни странно для него самого, с большими творческими победами осваивать. Он не доверяет культуре до конца, как ей в принципе не доверяет основной массив его героев – чудиков, «своеобразных» людей. Прямое выражение этой темы можно разглядеть в рассказе «Срезал», да, практически, во всех основных текстах писателя.