Можно, впрочем, думать, что наметившаяся положительная перспектива не столько удовлетворила известного политика, сколько насторожила, отчасти даже напугала. Он пишет: «При всех возможностях, при всей готовности ЦК пойти навстречу моим мероприятиям, я боюсь, что опять попаду в положение человека, который своей личностью будет расплачиваться за грехи истории, за историческую незрелость нации, за то, что у нее нет тех классов, которые являются полюсами двух враждебных и активных миров. Опять я буду принимать сожаления, жалобы, нарекания и мучиться своим-нашим бессилием; опять я должен буду брать на себя ответственность за нашу искалеченность, за иронию над нами, за наш слабый, рахитичный пролетариат, за то, что более сильные будут тянуть его за уши по трудной, страшной ему дороге революции. А крестьянство? А настороженные, попеченные, издерганные дядюшки наши? Тяжелые, пропитанные индивидуализмом, неповоротливые среди своих широченных степей, огороженные веками одиночества и хождениями за своим плугом, за своим скотом, – как они, бедные, могут понять то великое, общее, не свое, а наше, за что свершается революция, за что отбирается у них хлебец и скотинка, за что их доводят до восстаний? А та наша «демократическая», «дядьковская», хуторянская интеллигенция? Ведь она вышла из тех же степей, ведь и она не слышит в тех тихих огражденных степях великого грохота будущности. Она видит только разверстки, комиссаров, жидов, кацапов, она щурится, стискивает зубы, льнет к дядьке и так же, как он, крепко сжимает в руке кол против «коммунии».

Как этих сдвинуть с их степного индивидуализма? Как разбить эти ограждения вокруг их плугов, скотинок и душ? Как втянуть их в великий процесс и сделать теми же самыми комиссарами, обладателями своей собственной жизни и благосостояния?

А они будут идти ко мне с жалобами и надеждами. Будут жаловаться на коммунию, и надеяться на меня в защите их степных, чахлых привилегий.

Пойдут и «демократы», надеясь, что как-то теперь можно будет все примирить, даже то, что никогда и нигде примиренным быть не может.

И что я скажу им всем?»[766]

Владимир Кириллович еще задолго до окончательного решения вопроса ищет аргументы, чтобы отказаться от возможных предложений и готов найти их где угодно, даже – в святом – родной нации – ее действительной или кажущейся неготовности к историческому творчеству. Он явно нервничает и почти в отчаянии записывает: «И невольно лукавая, тайная надежда шевелится во мне, что РКП в лице Раковского еще раз отодвинет меня, еще раз оттолкнет протянутую к ним моей совестью революционера и коммуниста руку и этим освободит во мне от новой Голгофы украинца. А еще возможно пусть минует меня чаша сия»[767].