Искать корни «народного монархизма», как это делает Б. А. Успенский, в обрядовых играх, петровских «всешутейших» пародиях, в любой детской игре («Царь-царевич, король-королевич») нам представляется если и не кощунственным, то по крайней мере процессом, который приводит к потере чувства меры. Внешние формы заслоняют существо происходящего — не в процессе игры, а на арене достаточно серьезных исторических событий. Перед нами типичный случай, при котором материал не проясняет, а затуманивает проблему, богатейшая эрудиция автора и остроумный анализ исследователя приводят в дебри несопоставимого, принадлежащего к явно различным культурным слоям и структурам, сходным только внешне. Все сказанное, разумеется, совершенно не касается проблем влияния византийской сакрализации императора на сакрализацию русского царя, в период, когда княжеский и великокняжеский этап русской истории был уже позади.

Проблема «народного монархизма» в ином ракурсе была тщательно рассмотрена в двух монографиях и серии статей Н. С. Гурьяновой.[1074] Исследовательница обратила внимание на то, что социально-утопические легенды, в том числе и связанные с самозванчеством, провоцировали появление из той или иной социальной среды самозванцев, которые должны были оказаться «народными», желающими народу добра, но тоже царями. Это как будто дает право считать «народ» монархически настроенным. Монархизм против монархизма. Однако Беловодская легенда бытовала в тех же социальных слоях (прежде всего старообрядческих, но не только), что и легенды о «избавителях». Тем не менее в известных списках «Путешественника» Марка Топозерского (инока Михаила) о царе в Беловодье вообще ничего не говорится. Вместе с тем, во многих из списков есть характерная фраза «суда светского не имеют» в сочетании с утверждениями «войн никаких не ведут» и «воровства» не бывает (здесь «воровство» явно в раннем значении — «бунтарский», «противозаконный» и пр.). Одним словом, в письменном варианте легенды вообще ни о каком государстве не говорится, нет ни слова и об общине, артели, патронимии или о чем-то сходном. Крестьянские семьи обрабатывают какую-то землю, рубят дом — и все без всякого постороннего вмешательства. Регулирующие земельные функции общины также не нужны, так как земли достаточно и она достается земледельцу заимочным способом. У общины нет и фискальных функций. Крестьяне мечтали о том, чтобы жить без всякого вмешательства с чьей бы ни было стороны.

Но это не снимает все вопросы — не все могут отправиться в Беловодье и не всех там примут. Поэтому если не Беловодье, если не скитничество (индивидуальное или семейное — так называемое общежительство), то остается только мечтать о «праведном» царе. Устройство государства по республиканскому типу было неизвестно носителям легенды и теоретически не могло конструироваться. Оставалось две доступные формы — сектантская артель с общим имуществом или казачье устройство жизни и хозяйства. При этом известно, что казаки на раннем этапе своего существования не признавали земледелия, так как были убеждены в том, что владение землей приведет к формированию частной собственности со всеми его последствиями. Поэтому главной оставалась военная деятельность либо разбой на реках (например, для донских казаков на Волге — важной международной торговой артерии). Дальнейшая история казачества известна: выделившаяся казачья верхушка захватила важнейшие экономические и военные позиции. Что касается сектантских общежитий, то они, как правило, были недолговечны.