Беспристрастное изучение документальных свидетельств о самозванцах — по следственным и расспросным делам самих самозванцев или свидетелей их деятельности, успехов или провалов (Лжедмитрий II, Пугачев), — позволяет датировать их появление и их изживание. Между ними нет никакой связи (если не считать Лжедмитрия I и Лжедмитрия II, некоторых поступков Пугачева, который, видимо, все-таки что-то знал из случаев самозванчества под именем Петра III, возникших еще до него). Легенды об избавителях возникали самостоятельно, и потеряв своих сторонников и людей, поверивших в легенду, забывались. Нам кажется это очень поучительным для общей теории фольклора и фольклорных сюжетов. Сходные сюжеты, возникавшие в разных этнических средах, видимо, далеко не всегда взаимодействовали (ср. теорию самодвижения сюжетов, теорию, согласно которой каждое культурное явление возникало в каком-то определенном культурном центре и распространялось из него на другие страны и народы — идеи старой «финской школы», венскую теорию диффузии и др.). Сюжеты при определенных обстоятельствах, сходных по своей социальной и эстетической сути, могли не только конвергентно возникать у разных народов и в разных районах земного шара, но и повторно много раз возникать в одной и той же этнической среде. Если это доказано, то это может мешать компаративистским теориям и давать надежное орудие теориям о конвергеитности или о типологических схождениях как всеобъемлющем законе. Именно в этом и видится нам интерес вовлеченного в исследование материала о самозванцах и истории их появления и неудач.
О ТЕРМИНЕ «САМОЗВАНЧЕСТВО»
О ТЕРМИНЕ «САМОЗВАНЧЕСТВО»
Значительная часть монографии 1967 года была связана с проблемой самозванчества в России XVII–XVIII вв. В связи с этим очень важно выяснить, в каком смысле употреблялся этот термин и каковы допустимые границы употребления его при обсуждении проблем социально-утопических легенд.
Одни из наиболее интересных публикаций, связанных с этой проблемой, принадлежат Б. А. Успенскому.[1066] В его весьма талантливых опусах, вместе с тем, слово самозванец употребляется в ином смысле, чем это было в моей монографии. Поэтому я чувствую себя обязанным сказать об этих различиях. Б. А. Успенский рассматривает самозванчество на широком фоне русских обрядов, петровских «всешутейших забав» и т. д. Впрочем, этот фон можно было бы развернуть еще шире. Почему тогда не назвать самозванцем и, скажем, любого исполнителя роли царя Максимильяна в известной одноименной народной драме, атамана в народной драме «Лодка», детей, играющих в известную игру «Царь-царевич, король-королевич» и т. д. В этом тоже содержалась бы какая-то правда, так как «король-королевич», играя свою роль, чем-то отдаленно соприкасается с представлением об истинном царе, а дети, от него убегающие, — с царскими подданными.