Многовековая история социально-утопического мышления, теорий и учений переживала к 1950-м — 1960-м гг. жесткий кризис. Не будем говорить о политических последствиях этого кризиса. Здесь важнее отметить, что наступила эпоха антиутопий, дистопий, утопий-предупреждений (ср. русский роман Е. И. Замятина «Мы», Дж. Оруэлла «1984 год» и др.). Неоднократно высказывались идеи, согласно которым следует не добиваться воплощения социальноутопических идей в жизнь, а стремиться предотвращать подобные попытки. Политический итог утопических построений был подведен. Вместе с тем, это была и заключительная фаза развития философского мышления в гегельянском духе. Утопические идеи, совершенно как гегелевский абсолют, должны были в конечном счете достигнуть своего идеального воплощения, а история прекратить свое движение. Если даже оставить вне рассуждений две извращенные тоталитарные формы утопизма (советский «реальный социализм» и гитлеровский национал-социализм), если оставить также в стороне риторику, которой сопровождался каждый из этих вариантов (социалистический и националистический), в равной степени претендовавших на мировое господство, на осуществление своих «исходных» идей силой оружия и системой концлагерей, то все равно очень четко вырисовывался всеобщий кризис утопизма. (Кстати, элементы «казарменного коммунизма», как было показано, содержались уже в «Утопии» Т. Мора и у Т. Кампанеллы). Это и побудило целый ряд исследователей обратиться и к общим, и к конкретным проблемам генезиса и истории утопизма в контексте общей истории общественной мысли европейских и неевропейских стран. Однако скажем, что всеобщий кризис тех форм утопизма, который мы имели в виду, не означает исчезновения многообразных форм. Вполне предрекаемо, если не возрождение, то органическое продолжение существования элементов или целых систем утопизма, пришедших на смену устаревшим формам.

В монографии 1967 г. было выделено три основных типа народных социально-утопических легенд, о которых уже говорилось. При этом утверждалось, что в отличие от некоторых других национальных традиций, в русской фольклорной традиции легенды о «золотом веке», который предшествовал современности или был когда-то очень давно, в XVII в. и в последующие столетия функционировали минимально, не играли заметной роли в общей системе социально-утопических представлений. Вполне вероятно, что такая точка зрения может быть оспорена. Однако и на этот раз мы не будем эту проблему рассматривать систематически и всесторонне.

Если возвратиться к XVII в., то нельзя не учитывать тяжелейшее время Ивана Грозного (особенно его опричнину, которая не только разоряла боярские вотчины и расправлялась с определенным кругом бояр, но и хлестала другим своим концом по крестьянам, особенно в областях, «взятых в опричнину»). Сложнейшие события, обозначенные в нашей историографии, в народной памяти сохранились как время «Смуты». Предшествовавший ей голод, охвативший значительную часть России, борьба дворянских родов за трон, официальное закрепощение к середине XVII века и другие, не менее важные, события, видимо, не могли вспоминаться как «золотой век» социального бытия русского крестьянства, городских низов и казачества.