Несомненно, что два типа социально-утопических легенд не только и не просто отличались друг от друга, но одновременно между ними существовала глубокая внутренняя связь. Она особенно ясно выявляется при сопоставлении наиболее развитых самозванческих легенд и наиболее развернутых легенд о «далеких землях». Это легенды, связанные с Отрепьевым (Лжедимитрием I) и Пугачевым (Петр III), с одной стороны, и легенды о Беловодье, с другой. И те, и другие подтверждены многочисленными документами.

В легенде о Беловодье, популярной и в устной, и в крестьянской письменной традиции («Путешественник Марка Топозерского»), мечтается об уходе за пределы нарастающей власти Антихриста и его слуг (царей, глав послениконовской церкви, царской администрации и войска). Речь идет о вольном праве на землю, которую сам обрабатываешь, на семью, которая верна древнему благочестию, при полном отсутствии государства («суда светского не имеют»). Эта легенда — прямое продолжение древнего представления об островках «рая» на земле, а не на небе, что предлагало христианство. Пугачев же и его соратники и единомышленники мечтали о превращении всей России в страну без социального гнета, в государство без государства, сохраняющее право людей верить в Бога и иметь такую церковь, которая прямо продолжает древлее «антиохийское» и «сирское» благочестие, и которым не угрожает государство Антихриста и его слуг. Характерно, что Пугачев до начала восстания согласовывал программу своих действий со старообрядцами. Как справедливо отмечал Г. П. Макогоненко, образ будущего царя и будущие пожелания, чаяния, дарения, формулирующиеся все более четко по мере развития пугачевского движения, постепенно становятся ближе к крестьянским утопическим легендам и стереотипным формулировкам. В одном из своих главных манифестов Пугачев (при содействии его канцелярии) писал: «дарую вас всем, чем вы желаете во всю жизнь вашу». Здесь уже нет отдельных обещаний: он не просто дарует как бы отдельно реками, лесами, бородой, старым крестом и т. д. — все сведено к обобщенной формуле, разом вобравшей все крестьянские утопические представления. Внимательный анализ пугачевских манифестов привел к тем же выводам и такого внимательного исследователя, каким был С. Ф. Елеонский.[1078] Разумеется в отличие от беловодской легенды, распространявшейся старообрядцами-«бегунами», в манифестах Пугачева четче сказывается опыт раннего казачества, еще не подверженного государственной службе так, как это случилось позже. Одним словом, в основе двух важнейших типов социально-утопических легенд была одна и та же крестьянская утопия о государстве и восстановлении древнего благочестия, право на отвержение никонианства и законов последующих властителей, включая «тишайшего», как он величался в официальной историографии царя Алексея Михайловича, со времен которого староверчество стало считаться политическим преступлением, что особенно ярко проявилось во второй половине XVII века в непрерывных преследованиях старообрядцев воинскими командами.