Вторым событием стало появление в Бруклине Джеки Робинсона. В нашем районе не было чернокожих, за исключением высокого молчаливого мужчины, работавшего уборщиком в одном из небоскребов у Проспект-парка. Мы что-то такое слышали о расовых волнениях 1943 года в Гарлеме и Детройте, но это казалось далеким прошлым, ведь все происходило, когда нам было по семь-восемь лет. О расах и тем более расизме мы не знали почти ничего. В школе и по радио об этом не говорили вообще. В кинофильмах, которые мы смотрели воскресными утрами, людей с черным цветом кожи было наперечет, и они были, как правило, комическими персонажами или «дикарями» в фильмах про Тарзана. Черных героев в фильмах не было. И черных злодеев тоже. Как нам вскоре объяснил Ральф Эллисон, чернокожие люди были невидимками.

И тут появляется он – Джек Рузвельт Робинсон. Номер 42. Это лето изменило наши жизни. Робинсон стал чем-то максимально близким к образцу для подражания (этого выражения в те годы еще не придумали). Если он сможет выдержать все оскорбления и расовые унижения в течение первого года, значит, и мы, остальные, должны выдержать столкновения с иными формами тупости, жестокости и порока. Если он сможет противостоять всему, что на него ополчилось, значит, сможем и мы. Он играл напористо, выкладывался полностью, но было и кое-что еще – страсть. Эта яростная страсть, прямо-таки огонь. Этот огонь пылал в Робинсоне, подогревал всех остальных, в особенности тех, кто помоложе. Он разжигал наше воображение. Разжигал Бруклин. Разжигал всю Америку. Поэтому Робинсон в этом романе – важнейшая фигура. Кстати, книгу можно рассматривать и в глубоко католическом ключе: рабби – Отец, мальчик – Сын, а Джеки Робинсон – Святой Дух.

И все же к роману я шел долго. Книга окончательно сложилась в 1989 году во время поездки в Прагу, город, который для меня до этого был лишь воображаемым. Я поехал туда газетчиком, и проведенные там дни и ночи были самым прекрасным временем за всю мою журналистскую карьеру. В эту замечательную поездку у меня оставалась и масса свободного времени. Я решил потратить свободные от писания репортажей часы на то, чтобы увидеть место, где жил Франц Кафка. Я отправился по следам Кафки в компании всезнающего молодого переводчика. Выяснилось, что Кафка жил в Праге во многих местах, но все дороги в конце концов вели в средневековое еврейское гетто и, в частности, в Староновую синагогу.

И там произошло нечто странное. Я зашел на прилегающее к синагоге кладбище, небольшой кусок земли, где, как мне сказали, евреи лежали в двенадцать рядов. И почувствовал дрожь, мурашки по коже, ощутил чувство причастности ко всему, что происходило в те потерянные столетия. Мертвые перестали быть мертвыми. Прошлое было здесь, в этой священной земле. Их прошлое. Мое прошлое. Такое чувство причастности я испытывал до этого лишь однажды, во время первой поездки в Ирландию в качестве выходца из ирландской диаспоры. Я решил взойти на холм Тара, священное место языческого прошлого, и испытал трепет – я почувствовал, как все эти сумасшедшие кельты пляшут и распевают свои песни под луной. А здесь, в Праге, евреи и кельты плясали вместе.