Например, я был шабес-гоем. То есть мальчиком-христианином, который в субботу утром помогал евреям делать простые вещи, которые они не могут делать из-за запрета работать в Шабес. Я включал свет. Зажигал горелки на плите. Это были мелочи, и лишь спустя много лет я понял, насколько они были важны. Войдя в синагогу одиннадцатилетним мальчиком, я сделал первый шаг, чтобы побороть собственную узость мышления. Я тем самым вышел за границы церковного прихода. Из жизни, которую знал, в жизнь, о которой и понятия не имел. И этот процесс начался с того, что я перешел улицу во время снежной бури.

Я много лет собирался положить эту историю на бумагу. Были и вещи отвлеченные, абстрактные, но я хотел, чтобы они обрели жизнь в романе, а не в научном труде. Я хотел перечислить величайшее, что мне, как и всем американцам, подарил еврейский народ, – твердость духа, иронию и приверженность морали. Начав с синагоги и продолжив в течение всей жизни, я принимал вызовы, впитывал и получал озарения от мужчин и женщин, принесших нам эти дары. Я вырос в послевоенном Нью-Йорке, то есть в тени великолепия еврейского интеллекта. Посредством книг, статей, эссе, стихов и педагогики это волшебное поколение евреев, большинство из которых получили образование в обычных университетах, задало стандарты американской мысли и душевной организации. Они же установили и высочайшие стандарты качества, которые много лет оставались недостижимыми для всех остальных.

Одним из этих стандартов стало требование придерживаться моральных устоев. Взять в руки список заповедей и тупо следовать ему – этого недостаточно, это необходимо осмыслить. Для детей из других диаспор это было очень важно, поскольку в те времена, несмотря на все солнечные ностальгические воспоминания о них, здесь царило мракобесие. На нашу долю выпал маккартизм и «охота на ведьм». Нам нужно было обдумать, понять и предотвратить нетерпимость как в жестоких ее формах, так и в бытовых. Нам нужно было понять истоки расизма, о котором белые дети в городах на севере страны разве что слышали, но лично с ним не сталкивались. Думать по-новому нас заставили два судьбоносных события, и оба они фигурируют в этом романе. Первое из них мы пережили в темноте. В конце лета сорок пятого года, когда мне было десять лет, я сидел в кинотеатре «РКО-Проспект» и смотрел документальные кадры, снятые в Бухенвальде. Они привели меня в ужас, мне несколько месяцев снились кошмары, я просыпался в страхе, весь трясся, и маме приходилось меня успокаивать. Эти черно-белые кадры с людьми, похожими на скелеты, костлявыми трупами, сваленными в кучи как отбросы, и глазами, смотрящими с изможденных лиц, стали молчаливыми обвинениями – они глубоко въелись мне в память и воображение. В конце года, в школе, я впервые в жизни задался вопросами морали: как это могло произойти? кто это сделал? как мы могли позволить такому произойти? И внятных ответов не нашлось. Нет их и сегодня.