Когда рабби Хирш открыл дверь в церковь, стоявший на верхней ступеньке Голем улыбнулся.

Рабби застыл от изумления.

Церковь выглядела так, как раньше. Вдоль стен и у ковчега горела тысяча свечей в подсвечниках. Свиток Торы был развернут. Резные деревянные колонны натерты до блеска свежим маслом. Медные детали бимы начищены до золотого сияния. Канделябры выглядели как целые созвездия. В витражах больше не было дыр, пропала пыль и битая штукатурка. И скамьи были заполнены мужчинами с молитвенниками в руках – молодыми, бородатыми, энергичными, гордыми, в безопасности Америки, с выросшими сыновьями, собравшимися вместе в Шабес. Майкл увидел среди них мистера Джи с целой головой и его троих мальчиков с молитвенниками в руках. Но была и масса других. Их были тысячи, миллионы, все, кто погиб, пропал без вести, евреи из Польши и Румынии, Австрии и Праги. Сверху, на хорах, было полно женщин, и рабби Хирш в робкой надежде отправился туда под звуки древних молитв на древнем забытом языке, и он всматривался вверх сквозь ослепительный свет.

И увидел ее.

– Лия, – прошептал он.

Она была среди женщин, лицо ее было бледным и выражало блаженство, и рабби Хирш быстро пошел, почти побежал в дальний конец забитой до отказа церкви – челюсть его отвисла, глаза расширились, он карабкался по лестнице, за ним Майкл и Голем. Женщины стояли наверху плотной стеной, и Лия Ярецки локтями прокладывала себе путь, вне себя от счастья. Рабби Хирш обнял ее, яростно прижав к себе, будто в отчаянье, и зашептал что-то в ее темные волосы, и они вышли через открытую дверь на маленькую крышу, с которой виднелись, магически мерцая, шпили Манхэттена.

Майкл не слышал, чтó за слова рабби Хирш говорил Лии. Это было невозможно: Голем поднес к губам шофар и направил его в звездное небо.

Он сыграл меланхоличную мелодию, полную любви, печали и радости. Рабби ее прекрасно знал. Эти ноты были адресованы ангелам.

А затем рабби грациозно склонился перед Лией и взял ее за руку.

Майкл знал, что наступит момент, когда Голема нужно будет отослать туда, откуда он пришел, стоять над ним и читать буквы и алфавиты в обратном порядке и снова произнести тайное имя Бога. Он знал, что настанет момент, когда нужно будет снова превратить его в пыль. Сложить его одеяние с кисточками, снять значок с именем некоего Джеки. Уложить серебряную ложку поверх этой кучки земли, и обвязать шнурками шем, и закрыть дверцу, и вернуть биме ее первоначальный вид. Этот момент наступит. Наступит.

А пока Майкл тихо стоял посреди жаркой бруклинской ночи, и облака пытались предстать в обличье ангелов, и птицы разговаривали, и камни превращались в розы, и белые кони скакали над крышами, и рабби наконец-то танцевал со своей женой.