Каждый район существовал здесь обособленно, во всех были свои герои и злодеи, свои мифы. Мой район располагался неподалеку от Проспект-парка, и заселяли его в основном ирландские и итальянские эмигранты и их дети, а также немногочисленные евреи. Архитектура здесь так же свалена в кучу, как и классовый состав: гордые особняки из коричневого песчаника принадлежали людям, работавшим в далеких небоскребах Манхэттена, дешевые частные дома, где жили семьи клерков, рабочих-металлистов и газетчиков, и многоквартирные дома, где ютились люди победнее, – все они были построены из темнеющего красного кирпича, и их фасады каллиграфически перерезáли зигзаги пожарных лестниц.

Мы жили в съемном жилье. В нашей квартире было пять проходных комнат, но дверь была лишь в одной из спален. Квартира была на верхнем этаже, и с одной стороны хорошо просматривалась улица, а с другой открывался вид на Нью-Йорк. Мы почти ничем не отличались от других обитателей многоэтажек: вся наша жизнь строилась вокруг семьи, а семейная жизнь протекала по большей части на кухне. Там мы ели, разговаривали друг другом. Делали уроки на кухонном столе. На кухне слушали радио, и в нашем воображении теснились «Капитан Полночь», Том Микс и «Терри и пираты», а после – печальные голоса Эдварда Р. Марроу и Гэбриэла Хиттера, читающие сводки с далекого фронта. Дверь на кухню не запиралась никогда.

Но понятие семьи здесь не было совсем уж узким. География в наших краях была несколько шире – от квартиры и дома до своего квартала, и кварталов, прилегающих к нему, и, наконец, всей округи, входящей в наш церковный приход. В своем доме мы знали всех и каждого – и сильные стороны, и слабости. Жаркими летними вечерами, когда еще не было кондиционеров, взрослые выносили складные стулья на тротуар, усаживались перед домом, попивали чай со льдом и беседовали друг с другом. Говорили обо всем – о прошлом, настоящем и будущем и о людях – знакомых и незнакомых. Иммигранты вспоминали старую родину. Иногда кто-нибудь затягивал песню. Мы знали поименно владельцев всех лавок на нашей улице. И хотя мы не задумывались об этом, но понимали, что здесь есть места, на которых все держится: церковь, бар и полицейский участок. Они обеспечивали стабильность и целостность жизни. Бары были чем-то большим, чем заведения, где напиваются; бар был общественным клубом, местом, где мужчина мог утопить в виски свое горе по поводу сына, погибшего на каком-то острове в Тихом океане, укрытием от трудностей любого рода, биржей труда для тех, кто потерял работу.