Таковы отзывы современников о том порядке или, вернее, беспорядке в отношениях московских властей, какой создался после признания Владислава. Отзывы эти очень близки к истине. Можно точно установить, что боярское правительство в Москве очень скоро после договора с Жолкевским 17 августа было отстранено от дел и заменено новыми людьми. Уже в августе под Москвой и в самой Москве оказались думный дьяк Иван Грамотен с званием печатника или, как он сам себя величал, «печатника великие монархии Московские»; князь Василий Михайлович Масальский, которому был дан лист «на дворчество»; Федор Андронов, которому дана была должность казначея; отец и сын Салтыковы, оба бояре. За ними последовал десяток других думцев и дьяков, которые понемногу определялись к делам, пока наконец общим распоряжением короля 10 (20) января 1611 года они все были распределены по московским приказам согласно ранее составленному списку «урядов». Это распоряжение было последним ударом старому административному строю, в котором высшие места принадлежали «похлебцам» и «ушникам» Шуйского; теперь вместо них везде сели агенты короля. В то же время, как шли перемены в администрации, менялись отношения и в думе. Гонсевский перестал стесняться в отношении бояр с той поры, как возникло дело о сношениях бояр с Вором. Это дело было поднято в середине октября, если еще не ранее. Гонсевский дознался, что какой-то поп (его называют Харитоном, Иларионом, Никоном) много раз ездил из Москвы от бояр к Вору в Калугу и обратно и возил Вору письма от князей Голицыных, Воротынского и Александра Федоровича Жирового-Засекина. Попа пытали 15 (25) октября, и он, выгораживая князя А. В. Голицына, о других упорно повторял, что они были в тайных сношениях с Вором. Гонсевский имел сведения, что войска Вора должны были, по тайному соглашению с москвичами, напасть на Москву ночью 28–29 октября, побить поляков с их друзьями и захватить Мстиславского. Поэтому пан ввел в Кремль несколько сот немцев, приготовил орудия на стенах и, приведя Москву в осадное положение, взял управление городом в свои руки, «nemine contradicente». Нельзя, конечно, распутать это дело и сказать, кто и в чем был виноват. Поляки впоследствии указывали, что это дело велось гласно и попа в Москве пытали сами бояре, и пытали «не тайно, но созвав многих дворян и гостей и старост и соцких». Бояре же в ответ утверждали, что это дело «затеяли» и вора-попа научили на бояр поляки. А князь В. В. Голицын под Смоленском громко протестовал против оговора попа Харитона и против поверивших ему бояр: на них он хотел «Богу жаловаться» и в своем бесчестье государю бить челом. Ясно, однако, то, что Гонсевский очень ловко воспользовался возникшим против бояр подозрением. Он заставил, ввиду военной опасности, московскую администрацию передать в его руки особые полномочия и полную власть над московскими крепостями. Он даже арестовал князей А. В. Голицына, И. М. Воротынского и А. Ф. Засекина. Остальные же бояре, хотя и не были «даны за приставов», однако чувствовали себя «все равно что в плену» и делали то, что им приказывали Гонсевский и его приятели. От имени бояр составлялись грамоты, боярам «приказывали руки прикладывать – и они прикладывали». При боярах «изменники» распоряжались царской казной и продавали ее, а бояре «лишь только сидели да смотрели». Новые, вовсе худые люди злорадно издевались над попавшими в неволю боярами, а старых дьяков они «отогнали прочь». Один из этих «старых», Григорий Елизаров, убежал в это время «от беды и нужды» в чернецы в Троице-Сергиев монастырь, а потом в Соловки. Другие томились в Москве. «Бог видит сердца наши, – говорили впоследствии бояре, – в то время мы все живы не были». Зато были «живы» люди неродословные, желавшие получить себе честь выше меры хотя бы службой Сигизмунду. С наивной наглостью обращались к королю за боярством такие люди, каковы были, например, рязанские дворяне Ржевские, служившие с города по «выбору». Они лгали королю, будто их «родители преж сего бывали у великих государей в боярех и в окольничих и в думных», и просили короля пожаловать одного из них в бояре, а другого в окольничие, чтобы им «пред своей братьею в позоре не быть!». Вокруг поруганного боярства и ниспровергнутой думы начиналась политическая вакханалия меньшей «братьи», желавшей санов, власти, богатства и думавшей, что ей легко будет завладеть Москвой путем унижения и измененного раболепства перед иноверным победителем[200].