После сделанных замечаний обстановка избрания на московское царство королевича может быть представлена в таком виде. Совет бояр, принадлежавших к обеим сторонам московской знати, решился на избрание Владислава и обсудил условия этого избрания. Свое решение он сообщил Земскому собору, составленному обычным способом из тех общественных элементов, какие нашлись в ту минуту в самой Москве. Собор послушно пошел за думой и утвердил сделанный ею выбор и выработанные ею условия. Оставаясь действительными руководителями дел и хозяевами положения, седмочисленные бояре получили в соборном приговоре формально правильную санкцию своих действий и имели право сказать Жолкевскому, что действуют именем всего государства и имеют полномочия «ото всех чинов». Это, однако, не значило, чтобы все московское население желало того же, чего желали его правители. В смутные дни государственного переворота в Москве раздавались голоса и за избрание на престол кого-либо из бояр и даже за признание Вора. Московское духовенство и простонародье, по свидетельству Жолкевского, мало сочувствовали унии с Польско-Литовским государством. Однако до поры до времени сила и власть были еще на стороне бояр. Зная о существовании оппозиционных течений в московской массе, бояре думали утишить их скорейшим окончанием дела с Владиславом. Они поторопились не только заключить договор с гетманом, но и ввести его войска в самую Москву.

Теперь не требует особых объяснений, кем именно был редактирован московский договор об избрании Владислава. Это был боярский договор, санкционированный Земским собором случайного состава. В тексте договора должно было отразиться политическое настроение самого высокого боярского круга, из представителей которого составилась Семибоярщина. В ней было пять княжат отборных фамилий и два боярина из старинного боярского рода Федора Кошки. Такая среда неизбежно должна была обработать договор в духе строгих правительственных традиций. И действительно, читая текст договора с Жолкевским, подписанный 17 (27) августа, и наказ, данный тогда же послам королю от имени Земского собора, мы видим твердое желание охранить и обеспечить основы московского церковного, государственного и общественного порядка от всяких потрясений со стороны не только польско-литовского правительства, но и московских новаторов. Все подробности, внесенные в февральский договор тушинскими боярами и дьяками о людях «меншего стана» и о свободе выезда за московский рубеж, исчезли в боярском договоре. Взамен отвергнутых новинок бояре дали более обстоятельное и подробное определение действовавшего в Москве порядка, указав всем «станам» соответствующее, с боярской точки зрения, место. Оградив национальную московскую самобытность прежде всего требованием, чтобы королевич принял православие, бояре очень точно указали и границы правительственной власти королевича. Он должен был править с боярской думой и Земским собором. «Если суд и установление новых податей были предоставлены боярской думе, то к законодательству призывалась вся земля» – так определяет сферы думы и собора Б. Н. Чичерин, когда характеризует договор 17 августа. Бояре в договоре не забыли и себя, сделав оговорку, чтобы «московских княжецких и боярских родов проезжими иноземцы в отечестве и в чести не теснити и не понижати». Словом, договор 17 августа был еще консервативнее и аристократичнее февральского договора, хотя в общем и тот отличался явным национально-охранительным направлением. Ограничение личной власти будущего монарха исходило в обоих договорах именно из этой национально-охранительной тенденции. Оно не переделывало государственного порядка и не создавало нового строя политической жизни. Оно только узаконяло обычный боярский и земский совет как гарантию сохранения старого строя московской жизни от покушений иноземной и иноверной власти. Не политическая теория, а национальное чувство диктовало эти «ограничения» и в тушинском таборе, и в Московском Кремле[194].