— Что ты здесь делаешь?

— Ничего. — Глупый, ребяческий ответ, и он еще больше рассердил Чиано, подтвердив его подозрения.

— Катерина, я, кажется, спросил тебя: чем ты здесь занимаешься?

— Ты иногда бываешь очень груб со мной, Чиано.

— В чем же я груб? Я спрашиваю тебя вежливо и спокойно, но по какой-то причине ты не желаешь отвечать. Мне кажется, это ты ведешь себя грубо. Ты и сейчас грубишь, как вчера, когда обвинила меня, что я украл твой рассказ.

— Я ведь уже извинилась за вчерашнее, разве нет? Чиано, прекрати читать мне мораль. Запомни, я не твоя студентка! Хочешь, чтобы я извинилась опять? Пожалуйста, с удовольствием буду начинать день с извинений, лишь бы ты был доволен. Все, что мне нужно, — чтобы ты был доволен.

Сеньор Вальдес твердо решил, что такого удовольствия он ей не доставит. Не будут они начинать каждый день и так далее. Только не с ней! И все же он ничего не сказал. Не бросил жестокие слова в лицо, несмотря на ледяное удовольствие, которое это доставило бы ему.

Вместо этого он пробормотал:

— Не стоит. Скажи лучше, что ты делала за моим столом. — Он подошел к столу, и опять она шевельнула рукой, но в этот раз, чтобы показать ему, что на самом деле показывать нечего.

— Доволен? Ничего я не делала. Читала свою книгу.

— А разве до этого ты ее не читала?

— Читала. А ты?

Он ничего не сказал. Конечно, он прочитал ее от корки до корки и влюбился в нее, и поэтому он так ненавидел Катерину, но сейчас не время было все это объяснять. Кончиком пальца сеньор Вальдес подтолкнул лежащую на столе серую папку.

— Наверное, мне лучше одеться, — сказала Катерина. — Поцелуешь меня?

Он быстро, подозрительно быстро поцеловал ее, и, когда Катерина поняла, что большего от него не дождешься, встала и пошла одеваться.

Сеньор Вальдес не пошел за Катериной. Почему-то сейчас ему показалось, что акт совместного одевания даже более интимен, чем раздевания, а он знал, что время интима у них с Катериной закончилось.

Он небрежно подвинул на столе папку Катерины, и вдруг страх пронизал его до костей, так сильно, как вчера, когда он сидел рядом с команданте. Под пухлой серой папкой он заметил краешек его собственной записной книжки и понял, что именно она скрывала.

Резким щелчком он раскрыл книжку, и прочитал: «Тощая рыжая кошка перешла дорогу и незаметно прокралась в бордель в надежде, что прекрасная Анжела почешет ей животик». И сразу же вспомнил патетические, напыщенные речи, которые произносил Катерине пару ночей назад: как его посетило вдохновение, как слова вырвались наружу, будто прорвало невидимую плотину, и как поэтому он в ту ночь он не мог прикоснуться к ней. И вот она, причина, по которой он оставил ее одну — восемнадцать жалких слов.