— Еще несколько минут назад я была там. Отсюда мир видится совсем по-другому. Может, здесь он и на самом деле другой?

— Просто ты сейчас находишься дальше от него. Это тот же самый мир, уверяю тебя, дело лишь в количестве этажей.

— Нет, Чиано, дорогой мой, дело не в этом. Когда я жила в горах, мне не приходило в голову делить мир на верхний и нижний. Не высота отделяет тебя от улицы, а деньги.

— Опять за старое? Пойдем лучше спать, сегодня я не в состоянии говорить о деньгах.

— Мы не будем говорить о деньгах, обещаю тебе, и не будем спорить. Ни сейчас, ни потом! Если бы у меня были все богатства мира, я отдала бы их тебе, чтобы сделать тебя счастливым. Я готова отдать тебе все, что у меня есть, но у меня нет ничего, кроме этого.

Он стоял за ее спиной в измятом костюме, в котором лежал на кровати, измученный бессонницей, страхом, стыдом за то, что испытывает такой страх, и тут она повернулась к нему лицом, оторвав от груди папку, и протянула ему, как волхвы когда-то протягивали Иосифу свои дары.

— Что это?

— Все. Ты же этого хочешь, правда? Здесь все, что у меня есть в этом мире, кроме пары джинсов и уродливой куртки, да еще тапок, которые тебе так не нравятся. Это мой роман.

— Твой роман? — спросил он тупо.

— Да. Я написала роман, и у меня нет ничего более ценного, что я могла бы тебе подарить. Он написан для тебя. Я надпишу твое имя на первой странице — посвящение. «С любовью и глубоким уважением». Нет — «С глубокой любовью».

— Твой роман? — он спросил опять с такой болью в голосе, будто она не имела права писать роман, будто никто, кроме него, не смел этого делать, будто сама идея романа являлась его собственностью, эксклюзивным правом сеньора Л.Э. Вальдеса. И если он не пользовался своим правом год или два, если даже вообще решил оставить писательское ремесло, это вовсе не значило, что девчонке вроде Катерины было разрешено писать. — Ты что, написала роман?

— Да, Чиано. Я написала роман. Пойдем спать.

— О чем он?

— Просто одна история. Пойдем!

— Подожди. Иди спать сама, я приду позже. Я приду. Иди.

— Хорошо, — сказала она, — но только поспеши. Мы и так выбились из графика.

Чиано стоял у окна, сжимая в руках ее великий дар, старую, потрепанную, серую папку, и не отрываясь глядел на огни улицы, пока не удостоверился, что Катерина ушла в спальню. Тогда он зажег у стола лампу, но, прежде чем сесть, прокрался по своей квартире, словно вор, до прихожей и вытащил из стенного шкафа саблю. Затем он сел за стол, положил саблю на колени и открыл папку. Он был почти уверен, что ненавидит ее.