— Обещал избить…

— Мы мылись в душевой, и он сказал, если я не стану с ним делать… это самое… то он говорил — убью…

Правозащитница была в шоке, она не знала, что и сказать. Дама заклеймила позором и преступника, и потерпевших, заявила, мол, вы не мужчины, но и не женщины, а гораздо хуже… вы какое-то нечто среднее — «оно»…

Прокурор просил десять лет, но судья дал Эргашеву семь лет общего режима и бывшего военнослужащего отправили по этапу в независимый Казахстан. А потерпевших бойцов, вначале положили в госпиталь, на психиатрическое обследование и вскоре, по-тихому комиссовали. По состоянию здоровья…

До этого гнусного происшествия третий танковый батальон был на хорошем счету, но теперь его всячески поносили и на совещаниях упоминали только с худшей стороны, тыкали носом нового комбата Иванникова, и каждый раз заодно вспоминали Громобоева. Офицеры психовали, особенно злился Иван Иванович, да и Эдик нервничал, но приходилось терпеть, а что оставалось делать. Как не крути, всё одно — виновны. Однако вскоре в полку случилось другое происшествие, затмившее мужеложество.

Как-то ближе к ужину к полку примчалось несколько полицейских машин, которые блокировали въезды и выезды из городка. Служители закона и раньше частенько устраивали облавы на подвыпивших офицеров, которых тянуло на подвиги, ведь русские лихачи в невменяемом состоянии регулярно садились за руль. Командование обычно прилагало титанические усилия, улаживая проблемы с немецкими законами. В гарнизоне изменили правила хранения транспорта. Теперь в первый же день после приобретения машины, комендант гарнизона её арестовывал, и ставил на полковую штраф-стоянку. Офицеры и прапорщики по мере сил саботировали этот приказ, прятали машины на немецких улицах, попадались, наказывались, и эта борьба шла с переменным успехом. Но в этот раз было явно что-то другое. Две полицейские машины блокировали автопарк и почему то не пропускали внутрь военный самосвал.

Шеф полиции и его помощник прибыли в кабинет командира, туда же вызвали переводчика и зам командира по тылу Зверева. Этот моложавый холёный майор, был ровесником Громобоева, ему едва перевалило за тридцатник, а он уже успел окончить академию! Беседа длилась несколько часов, а в полку тем временем росло недоумение и недовольство наглым самоуправством со стороны немцев.

— Наглые реваншисты! Проклятые НАТОвцы! — возмущаясь, брюзжал бывший парткомовец Возняк. — Совсем обнаглели, едва только переметнулись в ФРГ! Скоро ходить будем по разрешениям — устроят гетто!

Эдик слушал его в пол уха, потому что писал отписку по травме и не реагировал на восклицания новоявленного психолога, тем более, что у них с бывшим парторгом-путчистом отношения не складывались, не было ничего общего. Внезапно пронзительно зазвонил телефон. Капитан снял трубку, выслушал и поспешил на выход.