Его век, по словам Мишле, — это век от Колумба до Галилея, от «открытия земли» до «открытия неба». В эту эпоху человек «находит сам себя», проникает в глубинные основы своей натуры». Важны открытия не только Везалия и Сервета, но и Рабле и Монтеня, Шекспира и Сервантеса, развитие национальных языков, деятельность Эразма Роттердамского, универсальный гений Леонардо, творчество Микеланджело и «короля эпохи» — Рафаэля.

Мишле различает «век» Ренессанса, XVI столетие, и «эру Ренессанса», начавшуюся гораздо раньше[1174]. С ней он связывает весь период, подводящий к «агонии» средних веков — поразительно долгих, неимоверно живучих, сопротивлявшихся умиранию длительное время. Казалось, их конец наступил еще в XII в., когда Абеляр обратился к здравому смыслу и критической мысли. Но они не кончились ни с появлением Иоахима Флорского, ни с великой «человеческой комедией» Данте, и даже в XVI в. еще не все завершено: клир, это наследие средних веков, не берут никакие удары. Спасала же средние века схоластика, создание целого народа «умствующих против разума», поистине «ничто», породившее легионы спорщиков[1175]. Но всё это в конце концов обернулось машинообразными наставлениями «Молота ведьм», учебника инквизиции, созданного Шпренгером, и расцветом мошенничества в астрологии и алхимии — расплатой за изгнание схоластикой науки и природы.

Правда, отмечает Мишле, есть недостатки и у Ренессанса. Защищая античность, Возрождение не различает в ней «разных цветов», хочет видеть в ней только гармонию и единство[1176]. Подражание античности (Мишле использует даже термин «эксгумация») снижает число действительно новых работ[1177]. И все же не это главное в Ренессансе — несмотря ни на что, он сумел осуществить «брачный союз красоты и истины», искусства и разума[1178].

Созданную им картину Ренессанса Мишле не считал завершенной, скорее рассматривал ее как эскиз. Уже в 1856 г. он сочтет необходимым в своей «Истории Франции» извиниться перед эпохой Возрождения, перед искусством, перед наукой», которые до сих пор занимали «так мало места» в его труде.[1179] Он пообещал остановиться на них позже, но другие планы оттеснили его намерения. Тем не менее уже то, что сделал Мишле, дало плодотворный импульс дальнейшим трудам о Ренессансе.

Буркхардт внимательно читал Мишле. Это видно уже по названию одного из основных разделов его книги — «открытие человека». Но независимо от сходства и различия с французским историком в подходах к теме и взглядах на Ренессанс, то освещение культуры этой эпохи, которое дал Буркхардт, принадлежало уже к науке другого уровня, хотя сам он скромно обозначил свою работу словом «Versuch» — «опыт». Итальянский материал был исследован лучше (в том числе и самим Буркхардтом), чем общеевропейский, он по самим своим особенностям позволял концентрированно освещать сущность Ренессанса, ведь именно Италия первой дала его «модель».