Интеллектуал слишком мало знает о людях, которые сражаются как фронтовые солдаты в битве на производстве. Идейное поле битвы, на котором он пребывает, – это буржуазный этап. Мы хотим признать за социалистами одну великую заслугу: они привили нам стойкое отвращение к понятию «буржуазный». Для молодого поколения слово «буржуазный» стало синонимом слов «негероический», «слабый», «трусливый». Жесткий и крепкий, насквозь пропитанный спортивным духом тип человека более не буржуазен (sic!). <…>

Имея мышление типично академического типа, никогда нельзя было бы провести «битву за урожай», как это сделал Муссолини. Мышление великих активистов всегда прямолинейно и просто… (S. 248–249).

«На спортивной площадке и в представлении молодежи существует как воодушевляющий тип человек бойцовского склада, способный справиться с любой ситуацией. В повседневном мелочно-торгашеском бытии этой цивилизации, однако, правит бал изощренно-расчетливый, пронырливый, отрицающий все непосредственно героическое буржуа. <…> Это – социализм! Социализм – это новый витальный порыв, устремленный ввысь, это – философия труда, это – перенесение принципов спорта на профессиональную деятельность, новый тон здорового и крепкого боевого товарищества. <…> Марксистская революция… есть прежде всего вопрос об «имении», о владении или невладении имуществом. Но наша революция – это вопрос о бытии и о желании лучшего бытия! <…> Наше Евангелие – это как раз быстрая мысль и быстрая реализация каждой мысли на практике (S. 215–217).

Люддеке развивает философию одухотворенного протеза, который познает свое «бытие» в опьянении движением. Текст оказывает разрушающе-подрывное действие из-за того, что в нем налицо заимствования из «прогрессивного» дискурса, а прочтение его – и подавно. В его языке проявляются экзистенциальные мотивы «левых», инсценируемые «правым» Я: homo protheticus[332] – как «атакующий борец», обретающий радость и счастье в практике; как эксплуататор себя самого. В этом свете в теории Люддеке временами смутно проблескивает диагностический потенциал, который вкладывает, осуществляя программирование, антикапиталистические мотивы в капиталистическо-солдатское Эго. В том, что касается трудовой этики, предписываемый оптимизм мало чем отличается от морали менеджмента на современном Западе, равно как и от установки на долженствование, формируемой «реально существующим социализмом». В содержании нет специфически фашистского элемента; идеология телесного здоровья сегодня, будучи денацифицированной, столь же актуальна, как и в те времена, тогда как этика бытия по-прежнему противопоставляется этике «имения»; фашистскими являются общая композиция и те динамические жесты, с которыми все, дико перемешанное и сваленное в одну кучу, преподносится «динамичным» субъектом, в свежециническом тоне рисующим образ симпатичного нациста. Нацист-философ изворотливо смешивает разные языки, выступая глашатаем функционализма; он умеет использовать к своей выгоде все, что «удачно идет» и способно воодушевить людей. Именно в этом тоне и заключается секрет успеха фашизма; он использует истину как бутафорскую завесу, а симпатию – как приманку. Суть его агитации – игра на инстинкте самоутверждения сбитых с толку масс. Его революция сулит спортивно-протезированному субъекту полное «превосходство»; фашизм проявляется здесь как восстание протезных Я против «либеральной» цивилизации, в «беспорядке» которой они все же имели бы еще какой-то шанс быть «самими собой». В своем вынужденном «бегстве вперед» они даже ухитряются превзойти и перещеголять ту систему, которая их породила. Тайна их самосохранения кроется в полном отказе от всего того, что некогда напоминало собственное Я. Национал-социализм утвердился как национал-функционализм.