– Ты только посмотри, что он там творит – кровищи полно, кишки по стенам, и всех на куски рвет! – возмущается папачос.

– Я в его возрасте думал про мир во всем мире, а этот! – высокопарно вторит Сандро, намазывая сливками шоколадный кекс (морда не треснет, думаю я между делом, не зная, как защитить заливающего слезами – опять! – молоденца).

– Вы что, думаете, я маньяк?! – попискивает он сдавленным горлом и закатывает глаза, чтобы слезы хотя бы не стекали в рот.

Господи, оросительная система какая-то, а не ребенок.

По негласной договоренности папачоса надо поддержать. Ангелы, помогайте.

– А ты думаешь, на тебя не влияют эти игры? Смотри, какой ты нервный – сразу плачешь!

Мишка от моего предательства пускает из глаз две синхронные закрученные струи.

– А Иракли что играет?! Его бабушка, знаешь, какая строгая!

– Да что там бабушка понимает – она, небось, рада, что вы тихо сидите, и в ус не дует.

– Да она все время туда-сюда ходит и проверяет! А Лука вообще! Хатуна с ним сидит и сама играет!

– Меня не интересует! Дай сюда эти кровавые диски, кто их продает вообще!

Надо остудить накал, глазами делаю знаки и утаскиваю рыдающего мальчика в другую комнату:

– Мишка, надо немного времени, чтобы они остыли.

Перед сном страдалец со скорбным лицом лежит рядом со мной и смотрит в потолок, всем видом демонстрируя муки, на которые его обрекает семья.

– Вообще-то они немного правы, – молвит он вдруг. – Но совсем чуть-чуть.

– Может, ты эмо? – пытаюсь перевести его в другое настроение. – А то вон залил все.

– Я не эмо. Эмо – это птица, – холодно констатирует Мишель.

– А как твои дела с девочкой?

Мишка ябедничает:

– Все меня спрашивают: «Тебе нравится Мари? Тебе нравится Мари?» Зачем спрашивать одно и то же сто раз! И потом говорят – ты ей тоже нравишься.