Мать моя тоже вносит приличный вклад, и Грета также выделяет несколько монет из денег на хозяйственные нужды, так что улыбку Ольги можно восстановить. Тем не менее приходится пройти через унижение и поначалу играть роли в штанах, вроде пажа Керубино из
* * *
За лето Мясникова Лили стала буддисткой. Так же, как и многие из нашего круга общения. Насколько чиста карма самой Лили, все детство расчленявшей телят карамельного цвета и отпиливавшей ноги у всяческих бэмби, остается неизвестным. Но надо ведь с чего-то начинать. Даже если ты и на последней строчке в рейтинге.
– Тебе обязательно надо сходить на собрание, Ольга. Там сердце покой обретает.
Сестра моя внемлет совету и отправляется вместе с Лили на собрание группы, распевающейся на Крюстальгаде.
И довольно быстро Ольга становится там своей. Она перестает ходить в церковь, даже на чужих свадьбах не показывается и брезгует обычной едой.
К тому же горчичного цвета саронг фантастически подходит к медовым локонам и изумрудно-зеленому взгляду.
– You have to learn to be with yourself[158], – говорит гуру, монах из Шри-Ланки. Улыбчивое солнце. Рожденное спокойным.
– You won’t find peace in others…[159]
Все другие, выходит, просто зеркала.
На Крюстальгаде раздаются наставления и курятся благовонные палочки. Ольга сидит, скрестив ноги по-турецки, под позолоченной фигурой Будды. Я едва узнаю́ ее. Остальные члены группы – вегетарианцы. Но, сдается мне, Ольга по-прежнему тайком ест консервированный французский паштет в туалете.
Сестра моя продержалась в буддистской ипостаси полгода. Как-то субботним вечером она берет меня с собой. Мы опаздываем к началу. Все остальные уже сидят на своих ковриках, образовав неровный круг, и распевают:
–
Я со смущенным видом сажусь, наблюдаю за происходящим с раскрытыми глазами и замечаю, что по мере продолжения сеанса Ольге становится все больше и больше не по себе.
–