– Я больше не выдержу, – шепчет сестра слишком громко.

– Нам-мьохо-ренге-кьо.

Через четверть часа Ольга начинает размахивать руками, чтобы прогнать от себя эти жвачные звуки. Из-за ее гимнастических упражнений другие медитирующие теряют концентрацию, на нее косятся со всех ковриков.

– Нам-мьохо-ренге-кьо.

– Что же у них ни припева, ни крещендо, дьявол их забери, – жалуется Ольга и подымается.

– Ш-ш-ш-ш. – На нее шикают со всех сторон.

– Нам-мьохо-ренге-кьо.

– Я не буддист, я лебедь! – кричит она несчастным голосом. – Я хочу плыть по морю вместе с любовью всей моей жизни в большом черно-белом наряде, пока смерть не сцапает одного из нас, а другой не утонет в пучине горя и печали.

Никто не молвит ни слова, но многие разворачиваются на своих ковриках, чтобы видеть всю сцену.

– Карма? Люди, что ли, в непотребствах мира виноваты? Где же во всем этом милосердие? Долбаная религия! А как быть с теми, кто сам не может об этом попросить? С теми, кому больше всего это нужно и кто меньше всего этого заслуживает?

Ольгу не остановить, но она сама выбегает за дверь. Всеблагое равновесие доводит ее до сумасшествия. Нет, лучше уж болтаться между горем горьким и радостью сладкой. Ибо на кардиограмме обязательно есть и глубочайшие низины, и высочайшие пики. В противном случае ты все равно что мертв.

– По-моему, твоя сестра не совсем понимает суть буддизма, – шепчет со своего коврика Мясникова Лили.

Я никак не могу понять, уйти мне или остаться. Не хочу смущать Лили и других буддистов. Но пару минут спустя все же решаю по-тихому слинять и успеваю догнать Ольгу на улице.

– В «Эйфеле» новый бармен, довольно приятный. Ты со мной? – говорит Ольга и прибавляет шагу.

Ближе к утру в снах моих появляется Филиппа.

– Ты же прекрасно знаешь, если тебя касается другой, через все тело точно электрический разряд проходит. Окситоцин и дофамин? Но ты и толики того счастья не испытаешь, если коснешься себя своею собственной рукой, – говорит она.